Я сразу увидел, как Кутузов сжал губы. Он понимал, чьих рук это дело. За строками приказа торчали длинные пальцы Аракчеева и его тихого сообщника Зубова.

— Что ж, Иван Ильич, — обратился он к другу, — выходит, снова будем оборонять каменные стены, а не поля. Уж который раз, помилуй бог, меня возвертают обратно.

— Вы ведь уже были при обороне столицы, ваше сиятельство, — подсластил пилюлю Голицын.

— Был да сплыл, мил-братец. Опять корпус оставлять Багратиону, а самому возводить камни на Неве-матушке. Повинны в этом все те же министры, поведать о которых нет особой охоты.

— Не вовремя вам сейчас армию покидать, — вставил Резвой.

— Вот и я так разумею. Непотребно мне оставлять солдат. Да что уж супротив государевых олухов сделаешь?

— Чума им на голову… — перекрестился Прохор, подавая хозяину кувшин с квасом.

Отъезд был без пышности, зато с холодком. Барклай, сухо кивнув Кутузову, обронил несколько дежурных слов о «необходимости общего согласия ради спасения Отечества», но в глазах его, при всей выученной невозмутимости, мерцало то же, что и у многих в ту пору: обида, перемешанная с недоверием. Кутузов, впрочем, отвечал с тем своим мягким величием, что разоружало куда опасней противников, и закончил коротким пожеланием «держать удар, ибо время ныне испытывает сердца».

Я, Иван Ильич, денщик Прохор, Голицын и полковник Резвой — двинулись вслед за главнокомандующим, обогнув обозы и спешно сколоченные редуты. Позади, далеко на юго-западе, Платов с Давыдовым уже сходились в своих партизанских хитростях при армии Багратиона, которому судьба отвела теперь роль не столько прикрывающего фланга, сколько живого тарана против французских передовых. В эти дни он стоял на линии между Могилевом и Оршей, стараясь закрыть дорогу к Смоленску, хотя Наполеон еще только подтягивал основные силы.

Выехали. Путь лежал через глухие волостные дороги, где собаки бросались на лошадей, как на давних врагов. Вечерами останавливались то в задымленных постоялых дворах, то в барских усадьбах, чьи хозяева, разменяв страх на гостеприимство, встречали нас хлебом с солью. Кутузов в дороге был молчалив, обдумывая предстоящие планы. Голицын же, пользуясь тем, что генерал не задает лишних вопросов, тихо рассказывал мне о том, какие слухи ходят в столице: мол, Аракчеев с Зубовым не дремлют, плетут сети, а в кулуарах все громче говорят, что «Петербург должен готовиться сам».

На третий день, когда перешли через Ловать и миновали Новгород, стало ясно, что приближаемся к сердцу России. Дорога уже была оживленнее, встречались курьеры, обозы с пушками, чиновники в колясках, дамы в шляпках, спешащие в свои имения, «пока французы не дошли».