Наконец, утром 1 июля, серое небо разорвалось на полосы солнечного света, и шпили столицы блеснули в дымке залива. Петербург встречал нас не приветствием, а тяжелым, вязким ожиданием — город знал, что мы возвращаемся не с победой, а по принуждению. И уже у самого Арсенала нас настиг вестовой от военного министра: «По распоряжению Его Императорского Величества генерал-фельдмаршалу Кутузову надлежит принять меры к обороне северной столицы».

Вот те раз! — отметил я про себя, — а хозяин-то мой уже и фельдмаршал! Скачок витка истории не миновал и этот момент, ведь по реальной хронологии такой высокий титул он должен был получить только после Бородинского сражения. А сейчас у нас на дворе лишь начало июля. Выходит, Кутузова наградили заочно, пока мы все были под Витебском, сталкиваясь мелкими стычками с Наполеоном. Я понял, что козни Аракчеева и Зубова удались, хоть государь и присвоил столь почетное звание. Мы снова в Петербурге, оставив Барклая и всю линию фронта позади. А впереди столица, где война пока шла лишь на бумаге.

— Такие дела, братец Довлатов, — вздыхал Иван Ильич, глядя, как Михаил Илларионович равнодушно принял титул фельдмаршала. Ни почестей, ни фанфар, ни торжественных приемов никаких не было, ведь, по сути, это известие застало нас в дороге, считай, на подъезде к столице. Домочадцы во главе с Екатериной Ильиничной, дети и прислуга с некоторыми верными офицерами — вот и вся радостная встреча, что нас ожидала.

А уже в первые дни июля стало ясно, что тот широкий, почти неторопливый марш-маневр французов, о котором мы еще неделю назад говорили с осторожным облегчением, вдруг превратился в неудержимую скачку. С утра до вечера в штаб приносили все новые донесения, и каждое хуже другого. Наполеон, оторвавшись от Барклая и Багратиона, проскочил Смоленск почти без боя. Того упорного сопротивления, на которое мы рассчитывали, не вышло. Отдельные стычки, артиллерийские залпы на подступах — и вот уже французские передовые части миновали город, спеша напрямик к старой московской дороге. В кулуарах штаба шепотом говорили:

— Он рвется к Бородино, господа!

— А как же Багратион? А Барклай?

— Отстали, увы.

— Напрасно Кутузова отозвали оттуда. Там он был более нужен, нежели здесь.

— Вы правы, корнет…

Бородино. Это слово, еще не обросшее пороховым дымом и кровью, уже звучало, как предвестие.

Платов с Давыдовым, действуя в тылу врага, посылали донесения, в которых сквозило удивление. Обозы французов почти не задерживались на ночлег, войска шли налегке, в безумном стремлении достичь места решающего сражения, оставляя после себя лишь скошенные хлеба и следы костров. А иногда даже и того не было, будто армия, как привидение, скользила по земле, не касаясь ее. Петербург, хоть и был далек от линии фронта, жил так, словно под гул далекой канонады. На улицах шепотом переговаривались о возможной эвакуации архивов, в лавках торговки поспешно пересчитывали выручку, и даже извозчики как-то невольно понижали голос. В Зимнем дворце заседания шли по нескольку раз в день. Люди, выходившие оттуда, говорили негромко и торопились по коридорам, словно и стены могли подслушать.