В одном месте, ближе к командному пункту, Голицын велел канонирам поставить два наших прожектора, просто так, на всякий случай, для ночных тревог. Никто из офицеров уже не удивлялся им. Все успели повидать их в деле и знали, что толк в них есть, но разговор шел об орудиях, которые могли бить и быстро, и также далеко.

К вечеру лагерь ожил, как пчелиный рой. Саперы и ополченцы тянули бревна, клали плетни, таскали корзины с землей. Кутузов держал в руках мою схему, водил по ней пальцем:

— Если это сработает, то у нас, мил-братец, будет не просто бой, а с божьей волей виктория.

Мне стало приятно.

Ночь опустилась быстро. Лагерь, усталый после дня работы, не затих. В воздухе стоял ровный гул голосов, стук молотков, редкий скрип колес. Странно, но мне поверили, что Наполеон ударит именно здесь, в разъездах этих лугов и полей. Сначала прислушался Иван Ильич, потом Резвой, потом сам Михаил Илларионович, убеди затем и остальных полководцев, что его адъютант Довлатов уже не раз предсказывал место удара противника. Спасал многим жизни. Откуда брал столь чудные пророчества? А бес его знает, отвечал хозяин. Говорит, что «сорока на хвосте принесла». И смеялся, давая понять штабу, что сам-то не особенно верит в такие знамения.

— Однако же факт налицо, господа, и сей факт надобно нам признать, — подводил итог моим так сказать «вещим снам».

Тем временем я обошел центральные позиции. Где-то за линией окопов саперы вбивали последние колья для заграждений, на дальних флангах проверяли подвоз боеприпасов. Над кострами вился дым, смешиваясь с запахом свежей земли. Артиллеристы укрывали пушки брезентом, чтоб роса не взяла металл, и спорили вполголоса о том, сколько залпов успеют дать за первую атаку. На лицах читалась усталость, но и азарт был, как у охотников перед облавой. Возле командного пункта Резвой стоял, заложив руки за спину, наблюдая, как мастеровые закрепляют прожектора на поворотных станинах. Заметил меня, улыбнулся краешком губ:

— Все же зря вы думаете, что это «на всякий случай». Я видел, что делалось с мюратовским авангардом в ту ночь у Барклая. Французы потом еще целый час не решались подойти.

— У нас будет не ночь, а день, Павел Андреевич, — сказал я. — Только пусть они попробуют сунуться.

Полковник хмыкнул в шутку, кивнул, и снова уставился в долину, где за полями темнел лес.

К утру Михаил Илларионович намеревался объехать все участки линии. Я знал, что он захочет проверить не только пушки и рвы, но и то, как стоят ополченцы, как держатся командиры рот, кто спит на посту, а кто бодрствует. Для него война была не только маневром на карте, но и проверкой человеческой стойкости, еще с первых боев под Очаковым, где я имел честь видеть его в первый раз. Нет, не я, разумеется, сам, а тот, кто сейчас находился в теле Довлатова. Попаданец, едрит его в душу…