— Кончилось?

— Кончилось!

— Что-то решили?

— Сказывали, будто Барклай чуть душу не отдал в лихорадке. Видали, как коляска помчалась к лекарю?

Следом на крыльцо выскочил Беннигсен. Он так торопился, что на ходу набрасывал шинель.

— Спешит. Видно, недоволен!

— Не по его вышло!

— Не по барину говядина! — шептались офицеры.

Один за другим разъезжались генералы. Все были как-то сдержанно молчаливы. А в избе Михаил Илларионович остался сидеть над картой, подперев обеими руками седую голову. Я почтительно стоял за спиной. Иван Ильич сворачивал чертежи.

— Неужели настоящего боя так и не будет, Иван Ильич, мил мой друг?

В это время Кайсаров спустился с крыльца. Офицеры окружили его плотным кольцом.

— Ну что? Каков план? — спросили сразу несколько человек.

— Решено нагонять антихриста! — ответил тот, с удовольствием затягиваясь табаком. — Барклай убедительно говорил, что наша армия понесла большие потери при Бородине, что мы будем разбиты, что надо отступать. Предложил встать правым крылом к деревне Воробьевой, а левым — к Калужской дороге, где эта деревня, забыл ее название, тоже вроде какая-то птичья… Затем встал Ермолов. Вот он за сражение, господа! Но не завтра, не на недели, а будущим месяцем. Светлейший, услыхав это, даже поморщился: «Вы, Алексей Петрович, говорите так потому, что не на вас лежит ответственность…»

— Не выдержал старик!

— Ермолов Кутузова не любит. Только делает вид, что хорош с ним, — вставили сбоку.

— А затем вступил в разговор Беннигсен. Предлагал оставить один корпус на Можайской дороге, — продолжал рассказывать Кайсаров, — а все остальные войска перевести на левое крыло.

— Еще бы! Ха! — послышалось в гуще. — Беннигсен столько делал пакостей! Вспомните, как он науськивал на Барклая всех этих подленьких вольцогенов!

— Старая хлеб-соль не забывается!

— Постойте, господа, довольно вам! Пусть полковник Кайсаров продолжает!

— А наш фельдмаршал напомнил Беннигсену: «Ты же сам тогда за такие действия был жестоко бит Бонапартием, голубчик!»

— Ловко он его…

— Ларионыч как пчела, в нем и мед и жало все вместе!

— Поделом Беннигсену!

— А что говорил Раевский?

— Раевский был за преследование.

— А Дохтуров?

— Тоже.

— А Уваров, Милорадович?

— Да все, кроме Беннигсена, Багговута и Барклая.

— Одни «Б» в фамилиях.

— Скажешь тоже. А Багратион?

— Так он же с передовой только. Конечно «за»!

Выйдя на улицу, я вдохнул холодный вечерний воздух и услышал эту беседу. Все окружили меня, но я вежливо кивнул на Кайсарова:

— Все правда. Добавить мне нечего.

Когда офицеры стали разъезжаться, я в раздумьях вышел за околицу. Вдалеке, за деревьями, мерцали огни французских костров. Где-то там решался их завтрашний путь, а здесь, в этой маленькой избе, мы только что наметили их преследование. Москва спасена и отбита. Император не занял ее, и она не сгорит в этом моем витке эволюции. А почему, товарищ Довлатов? А потому, братец мой, как сказал бы Иван Ильич, что ты в теле адъютанта стал применять военную технологию двадцатого века — чего, собственно, ты и хотел. Поздравляю, мастер-станочник, едрит тебя в душу! Хоть какой-то, но вклад! А как поведет себя эволюция дальше — хрен его знает, да?