— Тревога! — заорал Гришка, сорванным голосом, и затрубил в рожок.

Мы схватили ружья, бросились к частоколу, стреляя в темноту, в ту сторону, откуда доносился звук. Принялись палить, без разбору, наугад, видя лишь мелькнувшую в отблесках огромную, полосатую тень, которая бесшумно отпрыгнула от частокола и растворилась в кромешной тьме. Зверь ушел.

После этого в лагере воцарилось откровенное уныние. Никакое золото уже не могло обрадовать работников, когда вокруг гуляет тигр, желающий только одного — сожрать тебя.

Нужно было решать проблему кардинально.

Я размышлял как поступить, когда Кондратий, молчавший все это время, вдруг подошел ко мне.

— Он не уйдет, — хрипло и тихо произнес Горбун. — Зверь не уйдет. Пока не перебьет всех или пока его не убьют. Дайте мне ружье. Я пойду и подстрелю его.

Я посмотрел на него, на этого изможденного, изуродованного жизнью человека, в чьих глазах горел холодный, смертельный огонь. Я помнил, какой меткостью обладал Кондратий, но отправлять его на охоту одного — верная смерть.

— Одному идти опасно, — отрезал я. — Пойдем… вместе!

Это было единственным верным решением. Я — хозяин этих земель и я взял ответственность за этих людей. Значит мне и решать эти проблемы.

Горбун кивнул, не удивляясь моему решению. И только остальные выпучили глаза, когда я сообщил что иду на охоту.

Мы взяли два самых надежных ружья, набили полные патронташи. Я прихватил еще и револьвер за пояс. Мы вышли из лагеря, когда ночь только-только начала отступать, уступая место предрассветной, серой мути. Самое опасное время.

Кондратий двинулся первым. Его глаза, казалось, впитывали каждый сломанный былинок, каждую вмятину на влажной земле. Он читал звериный след, как книгу. Годы, проведенные в бегстве в лесу, давали о себе знать. Я невольно подивился.

— Сюда, — бросил Кондратий через плечо. — Тут он был. Прошел вдоль ручья. Воду любит. Скрывает след.

Я попытался рассмотреть следы, но ничего не увидел. И как только Кондратий смог хоть что-то приметить? Впрочем, если быть особенно внимательным, то можно разглядеть сломанную травинку. А вон там чуть примята почва.

Мы двинули дальше. Кондратий то замирал, показывая мне рукой на едва заметный отпечаток лапы на мшистом камне — огромный, с четкими оттисками пальцев. То опускался на колено, разглядывая примятую траву.

— Не спешит, — прошептал он. — Крадется. Чувствует, что за ним идут. А может, просто сытый.

След вел нас не по прямой, петляя. Вот здесь тигр остановился, постоял, принюхивался — Кондратий показал на два четких отпечатка, стоящих рядом. Вот здесь перепрыгнул через упавшее бревно, даже не задев его. Я смотрел на его сгорбленную спину и понимал, что вся его жизнь — бегство, охота, выживание в самой суровой школе — подготовила его для этого момента.