Я все-таки слегка покраснела:

— Так. Ничего важного.

Хьяртан хмыкнул, а буквально спустя несколько шагов распахнул передо мной еще одни двери.

— Что это? — удивленно спросила я, заглянув в полутемную комнату, где смутно угадывались даже очертания мебели, не говоря уже о чем-то большем.

— Комната для расслабления ума. Отец приводил нас сюда, когда мы не могли успокоиться перед занятиями после игр или когда — вот как вы сейчас — не могли сосредоточиться.

Глаза понемногу привыкли к темноте, и я сумела рассмотреть… всего четыре кресла, стоявшие полукругом. Больше здесь не было ничего, а на полу…

— Снимайте туфельки, Ливия. Хотя… Давайте помогу.

Прежде чем я успела возразить, Хьяртан уже наклонился, встал на одно колено, чуть отодвинув подол моего подпаленного платья, и мягко снял сначала одну туфельку. Затем вторую. Так легко, будто играючи, при этом коснувшись пальцами моих лодыжек, что меня мигом бросило в жар. Я покраснела, наверное, до цвета своего платья, в котором была на балу. Втайне порадовалась, что здесь благословенная темнота. Иначе меня бы приняли за помидорку!

— Полы здесь специально сделали так, чтобы вы могли максимально расслабиться. Попробуйте.

Я шагнула вперед, и ноги буквально утонули в густом ворсе ковра, будто в мягкую, летнюю, разогретую зноем траву наступила. Хьяртан тоже разулся и повел меня к креслам. Осторожно увел в сторону, когда я попыталась врезаться в одно и чуть отодвинул то, в которое предстояло сесть мне.

Кресло оказалось не просто мягким, а очень мягким. Я упала в него, словно в ватное облако провалилась.

— А теперь смотрите, Ливия. Смотрите и ни о чем не думайте.

Вспышка магии осветила лицо Снежного, занявшего место напротив, холодом оттенив резкие скулы и красиво очерченный подбородок. Миг — и передо мной закружилось звездное небо, искорками растекаясь по всей комнате. Казалось, что я не сижу в какой-то комнате, а просто лечу среди звезд.

— Как красиво! — выдохнула я.

— Тс-с. Просто смотрите. Ни о чем не думайте. Чувствуйте свою магию.

Я послушалась. Точнее, попыталась послушаться, потому что совсем ни о чем не думать получалось плохо. Мысли то и дело соскальзывали к утреннему разговору с Каэтаном, я то падала в собственные страхи, что Фабиан никогда не пойдет, то возвращалась к подпаленному платью и мягким касаниям пальцев Снежного, когда он помогал мне снять обувь.

Удивительно, но мысли вот так и крутились, крутились, как звезды, в которых я плыла, а потом вдруг исчезли. Осталось только мягкое, согревающее тепло в груди, какая-то легкость, темнота, искорки в ней, а потом…