Спорить с доктором я не стал. Хотя сразу на ум пришло: сколько бактерий было на бритве марсельца — одному богу известно! Слабо представляя практикуемые методы дезинфекции, с ужасом подумал: «Вряд ли этот пьянчуга прокипятил иглу. Шьет ею всех подряд: с сифилисом, с желтухой…». Я покрылся испариной, живо вообразив весь доступный набор заразы, что мне грозила в результате операции.

— Доктор! — жалобно простонал. — Давай водки выпьем! И иглу в ней искупаем!

— Да у тебя горячка что ль приключилась⁈ — возмутился «Филипп Филипыч». — Переводить продукт на этакое непотребство! Что ж до предложения выпить, очень дельное то предложение. Это завсегда, с превеликим нашим удовольствием! Угощаешь?

— Доктор, миленький, ну что тебе стоит? Считай моей блажью это купание. Примета такая. Напои железо, чтоб оно к тебе добрее стало! — выдал я откровенную чушь, надеясь все ж убедить хоть таким кривым путем.

— Боже, боже! До чего темный народ! Где великая наука, и где вы, погрязшие в суевериях⁈ O Tempora! O Mores! Зимой явился ко мне купец Чувакин. Вроде, не из простых мещан, носа за околицу не казавших — поездил по миру. Жаловался на боли в груди и горле. Решил ему подарок сделать: выдал французский горчишник. Прилепляй, говорю, на спину — будет тебе счастье. Возвернулся через три дня. Не помогло, говорит. Куда ж ты его налепил, спрашиваю? Он спиной ко мне развернулся, а там — боже мой! — горчишник заграничный, денег немалых, прям поверх тулупа! Да ты и не поймешь, о чем я толкую!

— Все я понял! Горчичник следовало на голую спину и грудь лепить?

— Все-то вы, греки, знаете! Все-то у вас есть! — подозрительно глянул на меня доктор вместо того, чтобы оценить мои познания.

— Дорогой ты мой человек! Ну, давай все ж тяпнем! И мне не так больно будет, и тебе — в радость! Может, руки перестанут так дрожать? Вот тебе рубль, купи две бутылки — одну нам, другую для иглы с нитью!

— Ого! Так за серебро я не нашенскую возьму — французскую! — доктор сцапал с моей ладони монету и умчался со скоростью чайного клипера под попутным ветром.

Причастились перед операцией виноградной водкой из Бордо. Подобревший врач купать в ней иглу с нитью категорически отказался и использовал хлебное вино, запахом своим напоминавшее полугар или самогон на зерне.

Не знаю, помогла ли такая дезинфекция, мне же алкогольная анестезия пособила мало. Я кряхтел и стонал, слыша, как игла с треском пробивает кожу, и срывался в крик, когда «Филипп Филипыч» сшивал рассеченные мышцы.

Он пытался меня отвлечь «байками из мертвецкой».

— Темный у нас народ — ужасть! Рассказал мне свояк, как у них в деревне хоронили покойников после холеры. Могилки закопали — и давай за попом гоняться, одежды с него срывать! Он — убегать! А крестьяне вдогонку: священника закопаем — холера сгинет! Хорошо, хоть не догнали.