— Коста! У меня к тебе поручение, —сказал он негромко. — Здесь, в лагере, должны быть черноморские казаки. Присядь к их костру, поговори о жизни в станицах, поинтересуйся их настроениями.
Я пожал плечами.
— Попробую, мистер Спенсер.
Он посмотрел на меня с укоризной и последовал за корнетом, ничего больше не сказав. Я стал выглядывать казаков.
Уже почти стемнело. В лагере загорались костры. Один веселый унтер-офицер сунул в огонь срубленное в саду около разоренного аула молодое деревце с увядшими листьями. Поток искр взвивался в воздух, словно праздничная иллюминация.
Я нашел одну группу воинов, наряженных в синие черкески и папахи с красным верхов. Красные же погоны мне подсказали, что это именно те, кто мне нужны.
— Привет, братишки! Как служится в казаках? — спросил я, — К костру пустите передохнуть?
— Линейцы мы, — ответил седоусый воин, поправляя шашку на коленях, — Садись, коль есть нужда. В ногах правды нет.
— Благодарствую!
Я устроился, как и все, на бревнах, сложенных квадратом вокруг костра.
— Откуда сам будешь, господин хороший? — спросил меня все тот же казак.
— С корабля. С наместником прибыл, — исчерпывающе ответил я.
Все замолчали.
О чем говорить с казаками я не понимал. Ляпнуть что-то по глупости или незнанию было проще простого. А за расспросы можно было и по шапке получить.
— А ну-ка, ребята, подвиньтесь! — рядом уселся офицер, судя по эполетам на казачьей форме.
Он наклонился ко мне и тихо произнес:
— Приветствую соратного товарища!
[1] М. Ю. Лермонтов посетит Суджук-кале в следующем, 1837, году. Его друг, будущий покоритель Кавказа кн. А. И. Барятинский, мог бы принять участие во встрече со свитой Воронцова, если бы не был зимой тяжело ранен. Оба были высланы из Петербурга на Кавказ за многочисленные проказы.
Глава 16 В чем правда, соратный товарищ?
Небритое лицо поворотилось ко мне. Я смог рассмотреть его в подробностях.
Ничего выдающегося! Обычное русское лицо, каких тысячи. Среди кабардинцев такой типаж тоже часто встречался. Я мог бы спутать и принять офицера за кавказца. Хотя бы из-за его манеры держаться, носить чекмень, трогать газыри на груди или помахивать носком мягкого сапога без каблука, разминая натруженный сустав. Но чистая русская речь выдавала его с головой.
— Мои предосторожности, которыми я себя окружил, извиняет предстоящая миссия — ваша и моя. Я — Федор Федорович Торнау. Вы — Варакис…
— Варвакис, — поправил я его. — Коста. Или Константин.
— Прошу прощения за оговорку. Конечно, Варвакис, — улыбнулся он. — Слыхали обо мне?
— Знакомая фамилия. Где-то слышал…