Я рванулся вперед, уже не думая о телохранителе за спиной, о пяти других, о падении, о боли, о сожженной жизни. Весь мир сузился до этой щели.
Мои пальцы сомкнулись на ледяном, пульсирующем, словно живое сердце, металле короны. Он обжигал холодом, который проникал глубже любого огня, и в то же время обещал такую мощь, от которой кружилась голова.
И в тот же миг, в ту же самую долю секунды, острая, разрывающая, абсолютно физическая боль вошла в спину чуть ниже лопатки — холодная, отполированная сталь телохранительского клинка, прошедшая сквозь барьер, плоть, мышцы и ребра с легкостью ножа, входящего в масло. Воздух с хриплым, пузырящимся звуком вырвался из моих пронзенных легких. Руки на мгновение ослабли.
Прямо передо мной принц, с искаженным дикой яростью и нарциссическим триумфом лицом, залитым багровым светом короны, выкрикнул хриплое, гортанное, нечеловеческое слово, от которого задрожала, затрещала сама материя пространства, искажаясь, как отражение в разбитом зеркале.
И все — боль, ярость, отчаяние, сам звук — исчезло в приливе кроваво-красного, слепящего света, который не видели глаза, но который ощущала, которым была пронизана каждая клетка моего существа, смывая сознание в бездонное, безмолвное небытие.
Глава 17
Сознание вернулось ко мне с оглушительным, навязчивым гулом в ушах, словно внутри черепа бил в набат гигантский колокол, и с ледяной, сковывающей тяжестью в груди, будто я провалился в ледяную воду и лишь сейчас, отчаянно выбиваясь из сил, вынырнул на глоток воздуха.
Прошло не больше минуты — адская, режущая боль от клинка, все еще торчавшего в спине, пульсировала свежим, не притупившимся жалом, с каждым ударом сердца напоминая о своей присутствии.
Но мир вокруг изменился до неузнаваемости, до полного отчуждения.
Грохот обрушения, низкий и всесокрушающий, все еще разносился вокруг, эхом отдаваясь в заполненных болью висках, но сама пещера… ее исполинского свода больше не существовало.
Над головой, там, где раньше был каменный потолок, простиралось бледное, предрассветное небо, окрашенное в первые розовые и лиловые полосы зари. Камни и грунт, продолжавшие сыпаться сверху огромными глыбами, не достигали нас — они касались невидимого, но ощутимого купола, того самого барьера, что теперь исходил от короны, сжимаемой и в моей руке, и рассыпались в мелкую, беззвучную пыль, оседая мертвым пеплом по краям нашего укрытия, образовав призрачный, серый вал.
Я все еще сжимал корону, ее металл, холодный и живой, отдавал странной, ритмичной пульсацией прямо в пальцы, в кости, в самое нутро. Принц стоял напротив.