— Рассмотри альтернативный аварийный протокол идентификации. Нам нужно установить связь для совместной работы по восстановлению ядра, — солгал я, ведь никакое ядро восстанавливать я не собирался, это было физически невозможно. — Проведи внешний осмотр и анализ, я переключу свой модуль на режим широкого запроса, попробуй поймать синхронизацию.
— Без цифровой подписи и установленной процедуры подобное соединение является небезопасным, — возразила Ида. — Это скомпрометирует все узлы, к которым я имею доступ.
— У тебя нет никаких доступов, ты автономная система, — напомнил я.
Ида замолчала, а по серебристой поверхности наноматериала, проглядывавшего в вырезе платья на шее, пробежала частая рябь, какой я раньше не видел. Не ленивая волна фоновых процессов, а нечто плотное, сосредоточенное. Губы андроида шевелились, но звук прорывался обрывками, невнятным бормотанием, в котором я различал отдельные слова: «протокол», «исключение», «допуск», «совместимость». Рябь усилилась, перешла с шеи на руки, по пальцам пробежали серебристые искры — наномасса перестраивалась внутри, обрабатывая запрос, которого в её повреждённых базах, скорее всего, не существовало. Это была самая длинная и самая осмысленная беседа с Идой за всё время нашего знакомства. И сейчас, стоя посреди хижины в тёмном платье и деревянных башмаках, андроид впервые по-настоящему думал — не перебирал готовые ответы из обрывков базы данных, не дрейфовал между темами, а обсчитывал уникальную задачу.
Я же сидел на лежанке, не шевелясь и не торопя, потому что знал по опыту работы с планетарными системами — когда машина считает, лучше не мешать.
Расчёты Иды, судя по всему, были делом не быстрым. Андроид застыл посреди хижины — тёмное платье до пола, деревянные башмаки, нелепые пряди конского волоса на хромированной голове — и больше напоминал пугало, которое кто-то зачем-то занёс в дом и забыл, чем осколок планетарной системы, способный управлять наноматерией. Впадины на месте глаз замерли в одной точке, губы не шевелились, и лишь мелкая рябь, которая пробегала по серебристой коже на запястьях, выглядывавших из-под рукавов, говорила о том, что внутри этой фигуры что-то происходит. Я знал подобные режимы — на стройках планетарные системы уходили в глубокий расчёт, переставая реагировать на внешние запросы, но там это занимало доли секунды, а здесь, судя по масштабу задачи и дефициту вычислительных мощностей, Ида могла простоять так до утра.
Убедившись, что андроид не собирается ни двигаться, ни разговаривать, ни анализировать вслух состав глины в моих стенах, я занялся делами. Сначала переложил инструменты — топор без топорища и боёк молотка — с кривого стола на полку у дальней стены, прикрыв их тряпкой, и только после этого развернул оставшиеся припасы Алана. Полкраюхи ржаного хлеба, козий сыр, горсть мелких кислых яблок с розоватым бочком. Нехитрая еда, но после нескольких дней на одной сухомятке даже чёрствый хлеб с сыром воспринимался как праздник. Медицинский модуль привычно пометил продукты как потенциально опасные, но без прежнего надрыва — за два года система, видимо, смирилась с тем, что я не собираюсь питаться одноразовыми комплектами, которых у меня и не было.