— Оставайся в хижине, — сказал я, в очередной раз повторяя просьбу, которая постепенно превращалась в ритуал. — Не выходи. Дверь на засов. Если придёт Алан — не открывай.
— Принято, — коротко ответила Ида.
Я закинул за спину пустой рюкзак, проверил нож на поясе и зашагал по каменистой тропе к деревне. Больше недели не появлялся за частоколом, а деревня — место маленькое, и людям свойственно считать чужие дни отсутствия. Легенда была простая и привычная: ходил осматривать последствия оползня, ковырялся в скалах, нашёл пару камней маны. Обычная работа Кира-колдуна, который живёт на отшибе и занимается непонятно чем. Деревенским этого хватит. Они давно привыкли не задавать лишних вопросов, а я привык не давать лишних ответов. Так мы и существовали — рядом, но порознь, и меня до сих пор устраивал этот негласный договор.
Утро выдалось тёплым, почти жарким — июльское солнце припекало уже с рассвета, и к тому моменту, когда я вышел на тропу, рубашка на спине стала влажной. С собой я взял только нож, котомку, в которую потом сложу купленную еду, и пару мелких нанокристаллов, завёрнутых в тряпицу и убранных за пояс. Новый инструмент — топор и молоток, которые Ида выплавила из останков капсулы, — остался в хижине. Показывать его в деревне я по-прежнему не собирался: слишком много вопросов вызовет чистый металл без единого следа ковки, без окалины и шлака, с ровными гранями, которых ни один местный кузнец добиться не способен. Но если отец Алана не захочет менять ось целиком и попросит просто подлатать, кристаллы пригодятся — ремонт на месте потребует наномассы, пусть и немного.
Когда я отошёл от хижины на сотню метров, привычный фон пиринга с Идой оборвался — тихо и без предупреждения. Ещё секунду назад я чувствовал наномассу в почве и в самом воздухе — тысячи невидимых машин отвечали на каждый запрос нейромодуля, послушные координации андроида, и вдруг всё стихло. Модуль вернулся в привычный автономный режим, глухой и пустой, каким был все два года моего пребывания на Крипто. Разница между «подключён» и «отключён» ощущалась почти физически, словно из тёплой комнаты, полной людей, тебя вытолкнули в пустой коридор и захлопнули дверь за спиной.
Я замедлил шаг, прислушиваясь к этой новой для меня тишине. За два года одиночества я привык к молчанию нейромодуля и давно перестал обращать внимание на его холостую работу, но стоило провести одну ночь в пиринге с Идой, как тишина стала невыносимой. Быть постоянно подключённым к системе — это тоже вид социального взаимодействия, не хуже живого разговора, а для инженера, который половину сознательной жизни провёл на стройплощадках в обнимку с планетарными системами, может быть, даже и лучше. Раньше мостиком в привычную жизнь казалась мысль о том, что однажды я включу передатчик и пошлю сигнал на орбиту. Теперь передатчик переварен, капсула разобрана на молекулы, и мостиком стала Ида — дефектный андроид в чужом платье, но андроид, через которого мой нейромодуль наконец-то почувствовал то, для чего был создан. Она была последним осколком мира, в котором я вырос, и осознание этого накрыло меня на пустой каменистой тропе, когда связь с ней пропала.