— Что это? — вопросил доктор, ошарашенно глядя на гипс.

В этих двух коротких словах немецкий акцент, в памяти прежней Анны едва слышный, прозвучал удивительно отчетливо.

— Гипсовая лангета.

Я вдруг поняла, что не помню, в каком году Пирогов начал активно использовать гипсовые повязки. Простите, Николай Иванович. Совершенно не собиралась отнимать у вас пальму первенства, так уж вышло.

— Зачем это на руке ребенка?

— Чтобы кости снова не сместились.

Генрих Иоганнович медленно перевел взгляд с повязки на меня.

— Снова?

Вот и все. Приехали.

— Петька упал с телеги. Предплечье было изогнуто, один из концов кости выпирал под кожей. Кожа над ним побелела и натянулась так, что могла лопнуть. Кисть тоже была белая и холодная. Пульс сначала едва прощупывался, только на локтевой… со стороны мизинца. — поправилась я. — Потом исчез. Пальцами мальчик не двигал и не чувствовал ни прикосновений, ни уколов.

Пока я говорила, лицо доктора становилось все более неподвижным.

— И что вы сделали?

— Вправила перелом.

— Вы… — Он задохнулся. — Вы могли… Снимите немедленно это сооружение, я должен убедиться, что вы не…

Он добавил пару слов по-немецки, в последний момент понизив голос до едва слышимого. Я сделала вид, будто не поняла.

— Я могу размотать бинт, — предложила я. — Но я бы очень не хотела, чтобы вы убирали фиксацию. Да, я могла травмировать ткани… в смысле, повредить мышцы вокруг костей, когда сопоставляла… выправляла отломки. Если вы позволите, я могу показать, что делала, на вашей руке. Возможно, после этого вы передумаете. По крайней мере поймете, что я не дергала наугад.

Генрих Иоганнович снял пальто и передал его Игнату. По всему выходило, что быстро уехать он уже не рассчитывал.

Он пощупал Петьке пульс. Внимательно осмотрел кожу там, где она была видна. Потом сравнил обе руки, потрогал ногти, подушечки пальцев.

— Сожми мою руку.

Петька послушно шевельнул пальцами.

— Сильнее.

— Больно.

— Здесь чувствуешь?

Он коснулся мизинца.

— Чувствую.

— А здесь?

— Тоже.

Доктор проверил все пальцы, потом снова нашел пульс. Теперь он смотрел не на меня, а только на Петьку. Это было обнадеживающим признаком: из преступницы я хотя бы временно превратилась в клиническое обстоятельство.

Рано я обрадовалась. Генрих Иоганнович снова поднял на меня взгляд и протянул мне руку.

— Показывайте.

Когда я взялась за его предплечье, он едва заметно вздрогнул. Как будто его женщины никогда не трогали, в самом деле! Без определенного, гм, контекста. Я прогнала дурацкую мысль и начала объяснять, что делала, как и почему.

— Примерно так, — закончила я.