Я выдохнула.
Андрей покачал головой и добавил:
— Но он может вспомнить о статье тысяча восемьдесят первой. Давшие дозволение на врачебную практику лицам, не имеющим всех требуемых законом свидетельств, подвергаются взысканиям и наказаниям, определенным…
— Ты мне не разрешал! — перебила я.
Андрей замер.
— Ты прямо запретил мне лечить воспитанников, — затараторила я, не давая ему вставить и слова. — Письменно. «От всяких медицинских назначений и употребления лекарственных средств вам надлежит воздерживаться». У Колычева есть распоряжение, в Приказе наверняка тоже осталась копия. Никто не сможет сказать, что ты позволил мне заниматься врачебной практикой!
Он молча смотрел на меня. Я только сейчас сообразила, что стою, вцепившись пальцами в край стола, и мне отчаянно не хватает воздуха. Я заставила себя вдохнуть глубоко и медленно. Села, старательно расправляя складки юбки.
Андрей молчал.
— Никто не сможет сказать, что ты мне разрешил, — добавила я уже спокойнее.
Андрей молчал так долго, что я успела пожалеть о каждом произнесенном слове.
— Никто не сможет сказать, что я тебе разрешил, — повторил он наконец.
— Именно.
— Ты понимаешь, что только что радовалась возможности принять все последствия на себя одну?
Я пожала плечами.
— Я сказала, что не буду бегать от ответственности.
— Анна, — медленно произнес он. — В следующий раз, когда решишь спасать меня от последствий, постарайся для начала не создавать их.
— Я могу постараться, но не обещаю, что получится.
— Хотя бы рассказывай мне до того, как последствия войдут ко мне в кабинет. Как сегодня.
— В этом ты можешь быть уверен.
Он зачем-то задержался на пороге. Произнес в пространство, не глядя на меня:
— Понятно.
Лично мне совершенно ничего не было понятно, и, судя по его лицу, ему тоже.
Глава 8
Григорий Иванович не явился ни завтра, ни послезавтра, ни вообще в ближайшие три дня.
Зато я за эти три дня дважды успела съездить в приют и еще раз послать Марфу узнать о Петьке. Рука отекла, как и должна была, но пальцы оставались теплыми, розовыми и шевелились, бинт не врезался, гипс держал. Генрих Иоганнович тоже наведывался, хмурился, щупал пульс и велел пока ничего не трогать. Я и не собиралась, честно говоря.
В первые сутки мальчишка лежал бледный, злой и сонный, ругал горькое лекарство и не позволял даже Анфисе Петровне поправить одеяло. К третьему дню он уже показывал младшим «каменную руку» и уверял, что почти не орал, когда ее вправляли.
Через три дня приехала с визитом Белозерова. Для разнообразия визит оказался не деловым. Впрочем, для светской жизни познакомить племянницу с губернаторшей было очень даже важным делом.