Господи, дай мне разума вспомнить, как это делается! Меньше всего я хотела изображать Гиппократа, готового лечить что угодно у кого угодно. Но пульс по-прежнему едва прощупывался, кисть оставалась белой, пальцы на ней не шевелились, и моего прикосновения к ней мальчишка не ощутил. Даже как я кольнула булавкой подушечку пальца, не ощутил. Пока добегут до врача, пока он приедет — кисть, может быть, уже не спасти.

Я огляделась, прикидывая, куда положить пациента.

— Анфиса Петровна, нужен стол.

— Ко мне, — коротко сказала она.

Лука подхватил мальчишку на руки. Смотрительница торопливо собрала со стола наши бумаги, освобождая место.

— И что-нибудь мягкое под спину мальчику. Вон хоть мой салоп, — сказала я.

Мы уложили Петьку поверх салопа.

— Не надо больше рубашку резать! — заревел он.

— Не буду, — кивнула я.

— И руку не надо резать!

— И руку не буду. — Я посмотрела на замаячившего в дверях подростка.

— Иди сюда. Держи за плечи, крепко. Лука Семенович, вы держите вот здесь.

Я показала, где и как.

— Что вы будете делать? — всхлипнул Петька.

— Руку твою спасать.

— Я не хочу!

Я тоже не хотела, но куда деваться. Похоже, у нас обоих будет день несбывшихся желаний.

Я снова тронула ледяные пальцы. Сама не зная, на что надеясь, проверила пульс. На лучевой нет. На локтевой тоже. Появился. И снова пропал.

— Будет больно, — предупредила я. — Ори что есть мочи. — Я вложила ему в здоровую руку рукав своего салопа. — Вот это можешь рвать и кусать. Луку кусать не надо.

— Можно, если для пользы дела, — серьезно сообщил Лука.

Петька опять всхлипнул.

Заорал он, конечно, еще до того, как я потянула. Господи, только бы не сделать хуже!

Вытянуть. Вернуть длину. Дать отломкам разойтись хотя бы настолько, чтобы они перестали врезаться в ткани, которые изначально не были предназначены для того, чтобы сталкиваться с острыми краями кости. Потом осторожно вывести в правильную ось…

Наконец предплечье снова стало похоже на человеческую руку.

Ни рентгена, ни, мать его, ничего, чтобы убедиться — отломки встали правильно.

Продолжая удерживать запястье, я нащупала пульс свободной рукой.

С локтевой стороны — толчок.

Еще один.

Я сместила пальцы к лучевой.

Секунда пустоты — и там тоже дрогнуло.

— Есть, — выдохнула я.

Анфиса Петровна перекрестилась. Вряд ли поняв, что именно «есть» — скорее от облегчения, проступившего у меня на лице.

Я подождала еще немного. Проверила. Есть.

По ладони неровными пятнами пополз цвет.

— Колется! — возмутился Петька и попытался дернуть рукой.

Я выдохнула.

— Пальцами пошевели.

Указательный палец дрогнул. Следом мизинец.