смятенный свой разум, отдохнете, обдумаете все, что случилось, успокоитесь… Пройдет, скажем, год. Никаких странностей, никаких недоразумений, ничего настораживающего. Даже сны вам больше не снятся… – Красота какая! – бурчу. Догадываюсь уже, к чему он ведет. – Проходит еще год, и еще. Скажем, десять лет. Чудеса по-прежнему с вами не случаются. Вы смотрите в зеркало, обнаруживаете мешки под глазами, мимические морщины, пивное брюшко и прочие приметы зрелости… Проходит еще десять лет – ничего необычного, кроме разве что лысины на макушке. Зато пейзаж за каждым окном всегда соответствует вашему представлению о том, каким ему следует быть. Зато никаких странных типов, никаких шокирующих высказываний, трамваи ездят лишь там, где проложены рельсы, а соседи не взмывают к потолку… – Откуда вы знаете, что мой сосед?.. – я в панике. – Да не знаю я ничего о ваших соседях. Так, для красного словца приплел. А что, он действительно взмывает к потолку? – Периодически, с похмелья, – вкладываю в эти слова все жалкие остатки былого сарказма. Выпендриваться я, пожалуй, и на смертном одре не прекращу. – Надо же, – Карл Степанович неодобрительно качает головой. Уж не сулит ли это моему соседу Диме строжайший выговор с занесением в какие-нибудь сионские протоколы небесной канцелярии? Впрочем, его проблемы. Мне бы со своими разобраться! Спрашиваю: – Все, что вы мне сейчас сказали насчет жизни без чудес, брюха и прочих житейских радостей – это лирическое рассуждение, пророчество или угроза? – Неужто я должен выбирать одно из этих трех определений? Ни одно не подходит. Есть в русском языке слово из шести слогов: пре-ду-преж-де-ни-е. Мне оно больше по душе. – Желтая карточка? – Вот именно. – Игрок, нарушивший правила, сначала получает предупреждение, а с поля его удаляют лишь после повторного нарушения, – говорю тихо, почти нараспев. – Но я не знаю правил этой вашей игры. Наверное, надо бы ловить на лету, но я дурак дураком… Налейте-ка мне еще рому, а то в ушах звенит, виски словно ватой набиты. Я ничего не понимаю, а вы не объясняете. Мне грустно и страшно. Я влип? – Ага, – смеется, – влип. Но не сейчас, а двадцать семь лет назад. А теперь начинаешь вылипать. – «Вылипать»? Ну-ну… Я и не заметил – когда это он перешел со мною на «ты»? Только что? Или раньше? И что это значит? Что спутник мой снял маску вежливого интеллигентного дядечки? А что под маской-то? Смотрю на него внимательно. Никаких перемен, лицо как лицо, вполне себе человеческое. Налил мне рому, чуть-чуть совсем, птичью