Казалось, он не только ничего не понимал, но не давал даже себе труда понять. Она же говорила, все более увлекаясь, снова начиная объяснять одно и то же.

— Ну так, ты слышишь, — говорила она, — а потом я принесла тебе денег. У меня есть семьсот франков.

Она достала из кармана кошелек, а оттуда свернутые вчетверо бумажки и положила этот комок на стол; но он не дотронулся до денег. Он даже не взглянул на них.

— Это позволит тебе жить и ждать. Самое главное — выиграть время. Потому что они или откажутся вести расследование дальше, или, если у них есть подозрения, как они смогут доказать, что это ты? И я-то как раз очень хотела бы пойти с тобой; ах, я бы очень хотела, — говорила она, — пойти в горы, горы перешли бы вместе, только это навело бы их на мысль; так что я остаюсь, а ты должен уйти.

Он утвердительно кивнул головой.

Он уже давно перестал есть, закрыл лезвие ножа, убрал нож обратно в карман и сидел с пустыми руками, уронив голову на грудь.

Вдруг он сказал:

— Есть одна песня.

— Что?

Он стал напевать себе под нос мотив, пытаясь припомнить слова песни.

— Как же это там? Ты не знаешь, — говорил он, — да, верно, тебя там не было. Я буду идти... до края земли. Я буду идти, — сказал он, — до глубины ночи.

— Зачем?

— Это старик, старик Пенже. Помнишь? Однажды сидели все вместе. И он пел эту песню. В «Морячке», — говорил Жозеф, — накануне того дня, когда он повесился.

К нему возвращался дар речи.

— Почему мы тогда пошли сидеть возле него? Странная мысль пришла тебе в голову... А может, и нет, — сказал он. — Кто знает? Может, ты была и права. Так учишься понимать вещи.

Потом он запел:

«До края пространства, до глубины ночи...»

Жозеф! — сказала она.

Ты не знаешь, ты не видела в горах человека, такого маленького человека. Такого маленького, что его едва можно было разглядеть. Голова у него упала на грудь, он смотрел все время на свои ноги... И ничего не весит, — говорил Жозеф. — Поэтому ветер раскачивал его справа налево. И он снова запел:

«И если земля кругла, мы выйдем наружу, друзья...»

Она смотрела на него.

— Ты, — сказала она, — перейдешь гору.

Она подошла к нему, села рядом; взяла его за руку. Керосину в фонаре заметно поубавилось; пламя его становилось все меньше и меньше, оно начало чадить. На части стекла появилась закоптелость; стена комнаты с этой стороны стала темной, мглистой.

— Ты перейдешь перевал — и был таков. Я же остаюсь здесь и жду тебя. И если даже, — сказала она, — в конце концов обнаружится, что виновен ты, — ну что ж, я тут. Я все устрою. Никто не знает, какого она роду-племени, эта женщина. А ты здешний, так или нет? Хочешь, я пойду к мэру и открою ему все? Я скажу ему: «Вы же хорошо его знаете, моего жениха Жозефа. А она, что она собой представляла?» Он поймет, я уверена. Видишь ли, судьи — тоже люди.