Он утвердительно кивал головой, не произнося ни слова.

Потом он громко сказал:

— А как это было прекрасно.

Она спросила:

— Что?

Он сказал:

— Есть в нашем мире неописуемые вещи... Однако, — сказал он, — в нашем ли это мире?

Она сказала:

— Да, в нашем... Конечно, — продолжала она. — Теперь мы будем счастливы. В этом мире есть мы. Есть мы и есть, кто друг друга любит. Я им скажу, что ты купил скотину, что нужно было сесть в поезд. Ты вернешься с телкой, потому что это тоже красиво, а? Телка, и кроме того она тут. Ей наденут на шею веревку. Из живой изгороди вынут хворостину. Ну, видишь, Жозеф? Ты возвращаешься. У нее морда вся мокрая, и на землю падают капли.

Фонарь стал потрескивать, как когда червь грызет сердцевину дерева. Пламя, все более темное, извергающее все больше копоти, стало раскачиваться, как человек, чрезмерно выпивший.

— Она что, была красивая, она...

Она уперлась головой в плечо Жозефа:

— Красивее, чем я? — говорила Жоржетта.

Огромные полотнища теней сменяли друг друга на стене, словно персонажи какого-то кортежа. Они то опускались, то поднимались. Они бежали все быстрее и быстрее, все более и более беспорядочно.

— Она же больше не существует, с ней покончено! Жозеф, — говорила она, — препятствий больше нет.

Она заговорила тише:

— Как ты это сделал? Скажи мне. О! Скажи мне... Она хотела умереть? Она знала, что умрет?

Он покачал головой.

— Что она говорила?

Он сказал:

— Она ничего не говорила.

— Она кричала?

Он качает головой.

— О! — сказала она. — О! Жозеф, как же ты тогда это сделал?

— Я сжал.

— Чем?

— Руками.

— А потом?

— А потом — все.

— Какая она была?

— Это больше не имеет значения.

— Это правда?

Но внезапно фонарь потух. Они увидели, как пламя стало совсем низким и темным; вдруг оно взметнулось, выбросив в последний раз язык света; потом, перечеркнутое у основания, поднялось в воздух и там перестало существовать.

Тут напротив них, с другой стороны стола обнаружилось окно, то есть окно было и раньше, однако ночь до сих пор была плотная и черная, как ставни, соединенные в своей квадратной раме.

И ночь стала прозрачной и ясной, словно обеими руками распахнули окно, и показался кусочек неба, три звезды на нем, и еще большая гора, поднимавшаяся до верхней планки окна, а он говорил:

— Не в этом дело.

— Тогда, — сказала она, — дело во мне.

По крыше слегка стукнул ветер, как когда рука похлопывает животное по спине.

— Есть ты и я, — говорила Жоржетта. — Разве я не жена тебе?

— Отвечай! — сказала она.

Он сказал «да».

Она начала тихонько говорить с ним.

— И это наша последняя ночь, — сказала она, — быть может, мы не скоро свидимся...