— Погода будет хорошая. Дунь-ка в рожок, Жан, пусть нас услышат в деревне. Дуй, как будто ты на войне. Скажи им: «Вставайте, старики, время настало».

И Жан дунул в рожок.

Тогда деревня зашевелилась, возрождаясь для нового дня. Они склонились над ней, и сверху им было видно, как она воскресала, как тянулась к свету, а в это время Жан припал губами к горлу рожка. Воздух между деревней и им был будто вычищен, он стал совсем прозрачным, и там, в глубине, отчетливо вырисовывались крыши, тесно прижатые одна к другой и образующие бледно-голубого цвета квадраты, наклонившиеся в разные стороны. Рожок Жана был нацелен на них, и над голубизною крыш шевельнулась другая, более бледная голубизна, колыхнулась, словно волна, которую раскачивает в погожие дни ветер на озере. Те, что были Внизу, стали зажигать огонь в кухнях. Женщины стояли у плит или склонились над очагом, они говорили: «Что это там играет?»

Они поднимают голову, они недоумевают: «Что это играет? Ба, да это рожок пастуха», потом, повернувшись к окну: «Глядите-ка, сегодня будет прекрасный день».

«Малыш, что это там такое?» — Жюстина Эмонэ взяла ребенка на руки и подняла его, коснувшись его головки своей головой, его щеки своей щекой, она разговаривала с ним, а он открывал свой беззубый рот, такой большой на его красном личике, где глаза исчезли в складках кожи, надувавшейся от его плача; но вдруг у него перехватывало дыхание, и он надолго замолкал, а потом снова принимался надрывно кричать.

— О, моя крошка, мой маленький, что случилось? Где у тебя болит? Уж не впрямь ли конец света настал?

Но в это время в окна ворвался день, она приблизилась к окну, встала лицом к свету, повернула ребенка на свету и так и этак.

— О! — говорила она, — он все глаза проплакал, да он же весь красный, просто пунцовый. Если б он был здоров, он не был бы такой красный. Только, может, он голоден?

Она села у окна, расстегнула кофточку. Плач внезапно прекратился. Она взяла в пальцы сосок, склонилась над малышом, маленькая головка с нежным птичьим пушком повернулась к ней. Послышалось журчание — это циркулировало нечто, что переливалось от нее к нему.

Она сидела не шевелясь и поднимала вверх только глаза, но голова была неподвижна; на лице, склонившемся над ребенком и таком же сияющем, как день, блуждала улыбка, а Жюстина смотрела сквозь маленькие квадраты стекол и видела, как розовел снег, словно это гвоздики зацвели в ее саду.

Наверху Жан Антид дует в свой рог; мамаша Рэва зовет мужа: «Дени, Дени, глянь-ка, ты зря говорил... Смотри, как светлеет... Наверняка увидим солнце сегодня». А Жан Антид произносит: «Готово!» — и прячет рожок, в карман куртки, потому что Изабелла говорит ему: