— Хватит пока.

И, обращаясь к Метрайе: «Мы пойдем по хребту до Сезима. Это возможно? Как вы думаете, Метрайе?»

— Конечно, погода-то прекрасная.

Они шли вдоль хребта этой каменной спины, вздымавшейся над другой спиной — землей; они то карабкались на скалу, — шипы на башмаках скрежещут о камень, будто зубы о кость, — то шли по толстому травяному настилу, мягко подающемуся под ногами подобно ворсистому ковру. Так они добрались до широкой площадки, на которой росло несколько кривых лиственниц, похожих на серые дымки над домами, сбиваемые в сторону ветром; но что там виднеется сквозь эти дымки, слева от нас?

— Жан, дунь-ка.

Жан дунул в рожок, Метрайе протягивал в это время руку Изабелле: на трудных местах Метрайе, выше ростом, чем Изабелла, подтягивал девушку за руку, а Жан подталкивал ее сзади.

— Эй, Жан, видишь? Ну-ка, дунь еще.

Рожок заблестел.

Изабелла сказала:

— Жарко очень.

Они снова остановились на одной из верхушек; теперь можно было увидеть землю во всей ее необъятности, небо над ними разъяснивалось, Изабелла повторяла: «До чего же жарко», — она стянула с головы платок.

Она была смуглая и розовая; взору открылась ее шея, сережки в ушах, волосы, чуть припорошенные снегом, который начал таять и образовывать капельки, — это было как роса, упавшая на траву и блестевшая при свете дня.

— Ах, — сказала она, — похоже, что мы у цели, а? — и грудь ее вздымалась под шалью.

— Почти, — отвечал Метрайе, — остался последний рывок. Мы будем на макушке как раз вовремя. Эй, золотистая..

Это он посмотрел на Изабеллу, а потом, взглянув на Жана:

— Эй вы, золотистые, не то, что мы — обожженные. Я правильно говорю, Тисьер? Мы за все и в ответе, а с них — какой спрос?

Облака на горизонте собирались в большие хлопья, как бывает с молоком, когда оно закипает; сперва серые, хлопья теперь стали розовыми и расположились на небе ровными, подрагивающими рядами, подобными волнам, когда они накатывают на берег. И все это началось слева от них. Показался первый луч, точно горящая свечка. Сами они были пока в тени, но там, там, где восход, один за другим зажглись все огни. И не только воображаемые, те, которые сам себе придумываешь, которые рисуются тебе, когда смежаешь веки, как было до этого, но настоящие, неподдельные, те, что бьют в глаза, что могут соприкоснуться, они тут, от них невольно жмуришься, они вырывают вас у вас самих. Испарения собирались в шары, словно приставленные друг к другу и готовые вот-вот откатиться, спуститься ниже, на другие горные площадки; все эти шары, эти хлопья распадались постепенно, открывая взору тысячу острых верхушек, которые, надев сверкающий наряд, встречали утро коленопреклоненными.