Сказав это, Петя снова впал в меланхолию, сгорбил плечи и уперся взглядом в пол. Пасько посидел еще минутку, но, увидев, что «храбрые разведчики–диверсанты» пребывают в тоске и печали, и не собираются из этого состояния выходить, придвинулся к столу, взял котелок, достал из–за голенища сапога ложку. Ел он чрезвычайно деликатно — не чавкал, не сопел, крошки на колени не ронял — просто образец столового этикета. Глядя на него, я подумал, что нам рано себя хоронить и тоже подсел к столу, придвинув котелок. Услышав бодрое постукивание ложек, Петя вышел из своего медитативного состояния, негромко, но заковыристо выругался себе под нос, таким способом окончательно сбрасывая слабость, сел за стол и громко сказал:

— Хосеб был нашим другом. Он погиб, как герой. Мы всегда будем его помнить. Однако жизнь продолжается, — Валуев посмотрел на Пасько и внезапно спросил: — Старик, выпить есть?

— Что бы у старшины и выпить не было… — усмехнулся дед Игнат, снимая с пояса и кладя на стол обычную армейскую фляжку.

Петя открутил колпачок и, даже предварительно не понюхав содержимое, сразу смело сделал большой глоток. И, что оказалось для меня удивительным — на этом остановился — закрутил пробку и положил фляжку.

Хуршед подошел к столу, и повторил действия Валуева. Тогда и дед Игнат сделал символический глоток, а потом вопросительно посмотрел на меня, но Валуев отрицательно качнул головой — мол, молод еще.

Уже через несколько секунд мы всей группой дружно уминали кашу с тушенкой, запивая остывшим чаем. Поминки славного парня Хосеба Алькорты «официально» завершились.

Глава 13

Глава 13

Глава 13

14 сентября 1941 года

День пятый, от полудня до полуночи

Последние остатки гречки были бережно собраны с жестяных стенок котелков, стук ложек прекратился. Мы молча прихлёбывали из кружек перезаварившийся, горький, густой чай, с добавлением каких–то степных трав, вроде чабреца. Я сидел, навалившись грудью на стол, и чувствовал, как меня постепенно «отпускает» нервное напряжение последних суток, как, словно свинцовое одеяло, наваливается усталость, как тяжелеют веки. Достаточно только закрыть глаза, и я провалюсь в мертвый сон.

В горнице стояла тишина. Валуев, откинувшись на стенку хаты, бездумно пялился прямо перед собой на пол, где в луче света из окна плясали пылинки. Хуршед крутил в пальцах пустую кружку. Игнат Михайлович, устроившись в красном углу под почерневшими от времени иконками, казалось, дремал, но его прямая, как струна, спина и сложенные на коленях ладони выдавали собранность и внутреннюю работу мысли.