В его голосе прозвучала такая беспросветная горечь, что я невольно сжался.

— Я знаю, что по вашим законам я — враг. Бывший белый офицер. Член враждебного класса. Можете меня арестовать. Предать суду. Я готов! — Игнат встал и принял строевую стойку, будто ожидая приговора. Тишина в горнице стала гулкой, её нарушал лишь треск кузнечиков за окном.

Первым заговорил Валуев. Его лицо неожиданно расплылось в широкой, разбойничьей улыбке, которая всегда появлялась в самые неожиданные моменты.

— Арестовать? За что, скажи на милость? За то, что в шестьдесят четыре года пошел добровольцем на фронт? За то, что знаешь местность и можешь помочь уничтожить врага? Да мы тебя, дед, в оборот возьмем, как самого ценного бойца!

Он подошел к Павленко и хлопнул его по плечу так, что старый полковник вздрогнул.

— Слушай все! — Валуев обвел нас взглядом. — То, что мы тут услышали, остается между нами. Для всех Игнат Михайлович Пасько так и остается старым старшиной–добровольцем. Никто и нигде не должен об этом знать! Ни слова! Понятно?

— Так точно, — первым отозвался Хуршед, и в его глазах я увидел уважение к решению командира.

— Para mí, ты хоть маршалом будь, — пожал плечами Алькорта. — Лишь бы стрелял метко и в нужную сторону.

— Я тоже не против, такой огромный военный опыт нам только в помощь, — добавил я.

Валуев с удовлетворением кивнул.

— Вот и славно. Разоблачили мы своего «шпиона». Теперь, товарищ полковник, раз уж ты с нами честен, давай планировать операцию, как полагается. Ты — наш главный специалист по фортификации и подземным коммуникациям. Рассказывай подробно про этот поселок и про вход в шахту. Нам нужно знать каждую кочку, каждый пригорок.

Глава 10

Глава 10

Глава 10

13 сентября 1941 года

День четвертый, полдень

Солнце стояло почти в зените, безжалостно выжигая последние следы утренней прохлады. Степь вокруг Вороновки плавилась в мареве, и воздух над раскаленной землей колыхался, словно над гигантской печью. Мы первыми приехали на точку сбора рейдовой группы, вышли из пикапа и молча стояли рядом, просто наслаждаясь последними минутами относительного покоя и тишины.

— Как же я задолбался в этой немецкой одёжке, — проворчал Валуев, поправляя воротник мундира. — Жарко в нем, в боках жмет.

— Зато живы пока, — философски заметил Хуршед, машинально поглаживая приклад своей «снайперки».

Из кузова пикапа доносились возня и металлический лязг. Хосеб Алькорта что–то перекладывал с места на места, тихо напевая под нос какую–то песню на родном языке.

— Хосеб, ты там не подорви нас раньше времени, — подколол я товарища.