Анна Петровна бережно, поддерживая затылок, поднесла к моим губам жестяную кружку с прохладной кипяченой водой. Я сделал несколько мелких, жадных глотков. Вода показалась нектаром.

— Что… со мной? — с трудом выдавил я.

— Тебя, сынок, пуля навылет пробила, — ее голос был ровным, без драматизма, словно она рассказывала об обыденном происшествии. — Печень задела. Внутреннее кровотечение открылось. Чуть не истек кровью. Хорошо, наши врачи — золотые руки, прооперировали тебя, кровь перелили. Теперь твое дело — лежать и выздоравливать. Никаких телодвижений. Понял меня?

Я едва заметно кивнул, ощущая, как от этого простого движения по всему телу пробегают иголки. Через полчаса в палату быстрым шагом зашел врач — молодой, лет тридцати, с усталым, небритым лицом, и умными, цепкими глазами. Под белым халатом на нем была одета гимнастерка с петлицами военврача второго ранга. Он прищурился от солнца, заливавшего палату и, неожиданно, подмигнул мне.

— Ну, что, герой, очнулся? — он взял мою руку, чтобы проверить пульс. Его пальцы были прохладными и твердыми. — Повезло тебе, боец, несмотря ни на что. Пуля прошла в сантиметре от воротной вены. Задела левую долю печени. Кровопотеря была критическая. Но, видимо, жить будешь. Шов не беспокоит?

— Тяжесть… и жжение, — прохрипел я.

— Это нормально, — он снова подмигнул мне. — Срастается. Главное сейчас — покой. Абсолютный. Ни вставать, ни кашлять, ни смеяться. Лежи, как истукан. Через пару недель, если не будет осложнений, начнешь потихоньку двигаться.

Врач что–то написал в историю болезни, лежавшую на тумбочке, и так же быстро вышел. Анна Петровна снова поправила мою подушку.

— Сейчас, наверное, твои товарищи придут, — сказала она. — Почитай, каждый день приходят ровно в полдень.

Медсестра вышла, и я остался один в стерильной тишине госпитальной палаты. За окном виднелось небо — ярко–голубое, чистое, без единого облачка. Где–то вдали раздавались звонки трамваев и гудки автомобилей. Через некоторое время я почувствовал какой–то невероятный, умиротворяющий покой и задремал.

Ровно в полдень, как по расписанию, дверь открылась, и в палату вошли двое. Я едва узнал их — Валуев и Альбиков уже не были теми закопченными, пропахшими порохом и потом диверсантами, с которыми я прошел все семь кругов ада. Они сияли, как елочные игрушки. На них была надета щеголеватая, с иголочки, строевая форма. Начищенные до зеркального блеска хромовые сапоги, синие бриджи, идеально сидящие коверкотовые гимнастерки серо–стального цвета с краповыми петлицами. На рукавах — шевроны «щит и меч». Фуражки с васильковым верхом лихо сдвинуты набекрень. Ремни и портупеи из светло–коричневой, лакированной кожи. На фоне всей этой «красоты» загорелые лица моих товарищей казались нереальными, словно «пришитыми» с другой картинки, как в плохой «фотожабе».