Мы рухнули на лавку, и я вошел в нее почти без усилий, одним стремительным движением. Она уже была влажной и очень горячей, изнывающей от желания. Марина тихо ойкнула, и вцепилась пальцами в плечи, обвивая ногами мою спину. Ее тело вздрагивало и извивалось подо мной, она металась, стонала, кусала меня за губы, за шею, что–то шептала на ухо — бессвязные, страстные слова. Она словно пыталась заглушить боль войны этой животной, первобытной страстью, выжечь память о смерти огнем жизни.

Девушка кончила несколько раз подряд, впиваясь в меня ногтями. А потом затихла, мокрая от пота, растрепанная, прерывисто и часто дыша. Мы лежали, сплетясь, на узкой лавке. Бешеный гул в крови понемногу стихал, сменяясь сладкой, ленивой истомой. Отодвинуться не было сил, да и не хотелось. Я чувствовал мелкую дрожь ее тела, влажную кожу ее бедер, вдыхал запах ее волос. Давно мне не было так хорошо.

— Стыдно признаться, но мне всё это очень понравилось, — Марина провела пальцем по моей щеке, и я вздрогнул. — С ума сойти, как это сладко и одновременно страшно. Теперь я знаю, что испытывают женщины от близости с любимым мужчиной.

— Ты, похоже, вошла во вкус, — пошутил я.

Она тихо рассмеялась, и это был самый лучший звук за весь этот бесконечный, проклятый день. Смех, который стирал треск пулеметов и хриплые крики умирающих. Он был здесь и сейчас, и он был настоящим.

Наконец, не без сожаления, я приподнялся и нащупал на полу свое одеяло. Воздух в горнице показался ледяным после тепла наших тел. Я встал и бережно накрыл девушку.

— Лежи, не двигайся, отдыхай.

— А ты куда? — в ее голосе послышалась мгновенная тревога, и это приятно кольнуло меня в сердце. Она уже боялась меня потерять.

— Я… никуда. Просто оденусь, а то холодно.

Я натянул бриджи и накинул на плечи немецкий мундир — единственные сухие вещи в моем «походном гардеробе».

— Ой, мне тоже надо встать! — вскинулась Марина. — Там же твои товарищи…

— Товарищи подождут! Они еще… не все посты проверили, — усмехнулся я.

— А я тебе гостинцев принесла! — Марина, закутанная в одеяло, подошла к столу и начала вынимать из корзинки припасенное угощение.

На свет появилась бутылка темного стекла, небольшой каравай черного хлеба, круто посоленное сало и два яблока, сморщенных, явно спасенных из какого-то чужого сада. Я взял бутылку и посмотрел на этикетку.

— Ого, «Мускат белый Красного камня». Крымское вино! Откуда такое богатство? — удивился я.

— А это мне сегодня ухажёр подарил, — она улыбнулась. — Один из летчиков-истребителей, которые нас прикрывают. Имя у него странное, как в детской книжке — Тимур. Но ты не подумай, я ему ничего не обещала, — она покраснела и отвела взгляд, — мы просто поболтали.