Я шёл по Кайзерштрассе в сторону госпиталя, замерзшие подметки сапог мерно отбивали ритм по утоптанному снегу, под которым местами проглядывал серый, покрытый трещинами асфальт. Я не крутил головой по сторонам, не оглядывался, но на самом деле сканировал пространство вокруг, подмечая любые мелочи.

Вот патруль, их двое, стоят на углу, зябко переминаясь с ноги на ногу, поглядывают на прохожих без особого интереса. Вот женщина в платке, которая, увидев меня, резко перешла на другую сторону улицы, и я даже не обиделся на неё, потому что знал, что любой местный житель шарахается от немецкого офицера, как от прокажённого. А вот гражданский в дорогом пальто, явно немец, судя по размашистой походке и уверенному взгляду. И все они были частью города, его привычной жизнью, и ничего необычного в их поведении не было.

Однако ощущение, что за мной наблюдают, не уходило, и я не мог понять, реально ли это, или Корф просто заронил в мою голову зерно паранойи, которое теперь прорастает с каждой минутой, заставляя видеть слежку там, где её нет. И это было хуже, чем настоящая слежка, потому что настоящую я мог бы обнаружить, уйти от неё или принять меры. А с ощущением «взгляда в спину» мне оставалось только давить в себе желание постоянно оглядываться.

Я свернул на Брестскую, и госпиталь, серое трёхэтажное здание с лепниной на фасаде, показался из–за поворота, окружённый невысоким кованым забором, за которым виднелся запущенный сад с голыми ветвями деревьев, устремлёнными в холодное небо, словно просящими о пощаде. У входа, на крыльце, стоял часовой, который проводил меня скучающим взглядом и лениво отступил в сторону, давая пройти, даже не спросив документов.

Я шагнул в тёплый, пахнущий хлоркой и чем–то горько–лекарственным полумрак вестибюля. Дежурная сестра, та самая фрау Бергер с ганноверским акцентом, сидела за стойкой и перебирала какие–то бумаги. Увидев меня, она подняла голову и улыбнулась, но улыбка её была скорее усталой, чем приветливой.

— А, герр лейтенант, снова вы, — сказала она, и голос её звучал ровно, без особого энтузиазма, словно она привыкла к тому, что посетители приходят и уходят, и каждый новый визит — лишь очередная строка в бесконечном журнале регистрации. — Ваш товарищ проснулся и даже позавтракал, если можно так назвать то, что у нас подают на завтрак. Бульон и пара сухариков, вот и вся еда. Давать ему принесенные вами пирожки врач запретил. Клаус ругался, как извозчик, потому что хотел яичницы с беконом. Я сказала ему, что если он будет так громко возмущаться, то врачи продлят ему постельный режим на неделю дольше, чем положено. И он притих, но ненадолго, как я поняла. Потому что характер у него, скажу я вам, герр лейтенант, далеко не ангельский.