Я решил пойти ва–банк и вбросить третью, самую рискованную деталь, которая должна была либо выбить её из колеи, либо окончательно убедить меня в том, что она не просто случайная знакомая.

— А знаете, фройляйн Лотта, — сказал я, понижая голос и наклоняясь к ней через стол, — самое странное во всей этой истории то, что среди нападавших был один человек, который говорил по–польски. Я слышал это собственными ушами, когда он кричал своим подельникам.

Я сказал это и затаил дыхание, ожидая её реакции. Лотта замерла на мгновение, и я увидел, как её глаза расширились, как зрачки чуть заметно дрогнули, и на лице промелькнуло выражение, которое я не мог описать — смесь удивления, страха и ещё чего–то, что я не мог определить, но что говорило мне, что я попал в цель. Она открыла рот, словно хотела что–то сказать, но потом закрыла его, и я видел, как она борется с собой, как она пытается сохранить спокойствие, хотя внутри у неё всё переворачивается.

— Там был поляк? — переспросила она, и голос её звучал хрипло, почти как у человека, который только что пробежал длинную дистанцию. — Вы уверены? Может быть, вам показалось? В суматохе легко ошибиться.

— Я уверен, — твёрдо сказал я, глядя ей прямо в глаза. — Я слышал это отчётливо. Он сказал: «Пся крёв». Это ругательство на польском.

Лотта молчала несколько секунд, и я видел, как она пытается придумать ответ, как она лихорадочно перебирает в голове варианты, которые могли бы объяснить эту ситуацию, не выдавая её собственной осведомлённости. И в этот момент я понял, что она не просто знает что–то — она знает всё, и что моя информация о польском бандите была не просто проверкой, а точным выстрелом, который попал в самое сердце её тайны.

— В Минске живут поляки, их немного, но они есть. Или это был русский, который выучил пару фраз на чужом языке, — наконец сказала она, и голос её звучал неуверенно, словно она сама не верила в то, что говорит. — Такое бывает, особенно в этих краях, где люди говорят на нескольких языках.

— Возможно, — согласился я, делая вид, что принимаю её объяснение.

Но внутри я уже знал, что Лотта — это не просто певичка из борделя, а человек, который связан с теми событиями гораздо теснее, чем она показывает. Теперь я должен выяснить, как именно она связана с ними, и почему она так настойчиво пытается получить информацию о том, что произошло.

Мы выпили кофе, и Лотта, поднявшись, протянула мне руку, и я, вместо поцелуя, пожал её, чувствуя, что разговор закончился ничем, но оставил после себя осадок, который не проходил, как горечь во рту после плохой еды.