В XV веке интерес к древней истории Кореи усиливается еще заметнее. Выходят новые исторические сочинения, первые главы которых посвящены Тангуну, но интерпретация мифа меняется: теперь Тангуна чаще описывают как небесное существо, которое непосредственно нисходит с небес, а не как сына небесного существа и медведицы, прошедшей через испытание (та версия, что сохранилась в «Оставшихся сведениях о Трех государствах»).
Интерес к Тангуну был связан и с политическими задачами. Новая династия Ли в государстве Чосон сознательно укрепляла свои позиции через апелляцию к глубокой древности: само ее название отсылает к Древнему Чосону, государству Тангуна. В это время Тангун окончательно закрепляется как общий предок корейцев и их главный символ. Уже с 1412 года, при короле Тхэджоне (1367–1422, правил 1400–1418), в Пхеньяне регулярно проводят обряды жертвоприношения великому предку Тангуну, а в 1425 году, при Седжоне (1397–1450, правил 1419–1450), там строят его храм; источники также упоминают храм в горах Кувольсан, связанный с этим культом.
В середине XV века образ Тангуна получает и «календарное измерение». В «Истинных записях Седжона» («Седжон силлок» ) упоминается алтарь Тангуна на острове Канхвадо, а параллельно вводится особое летоисчисление от времени его правления — танги. В хронике «Всеобщее зерцало Восточного государства» («Тонгук тхонгам» , конец XV века) говорится, что Тангун взошел на престол в двенадцатый год правления китайского императора Яо, в год дракона; пересчитав это в привычные даты, ученые обозначили 2333 год до н. э. как начало его царствования и отправную точку нового летоисчисления. Эта система датировок на протяжении долгого времени использовалась в Корее и в измененном виде продолжает циркулировать иногда и в наши дни, подчеркивая значимость Тангуна как символического начала корейской истории. Например, в Москве, в Государственном музее спорта, я увидела корейский документ 1988 года, который подписан при помощи танги.
В XVI веке интерес корейцев-интеллектуалов к Тангуну заметно ослаб. Однако во время корейско-японской Имджинской войны (1592–1598) древний прародитель снова оказался востребован. Насильно вывезенные в Японию корейские гончары ставили в своих новых поселениях статуи Тангуна и совершали перед ними обряды, как перед духом предка. Это показывает, что для простых людей он оставался живым символом корейской земли и корейского происхождения даже вдали от родины.
В XVII веке интерес к Тангуну вспыхнул с новой силой. После маньчжурских завоеваний 1630-х годов Корея была вынуждена признать зависимость от династии Цин (1644–1912), которую в конфуцианской Корее воспринимали как варварскую. Привычная картина мира, где Китай — безусловный культурный центр Поднебесной, дала трещину. На этом фоне распространилась идеясоджунхва , согласно которой именно Корея наследует подлинную китайскую культурную традицию и сама становится Малым Китаем, хранителем истинного конфуцианского порядка. Одновременно усиливается интерес к собственным, подлинно корейским истокам — к мифу о Тангуне и государству Древний Чосон.