загадка, о которой теперь вы знаете. Откуда ваша тетя, не имевшая никакого отношения к королевской семье, всю жизнь прожившая в Райстоне, почтенная вдова вашего дяди, знала королевский шифр? Она была представлена ко двору в юности, и с тех пор бывала там редко. Ни о какой ее связи с кем-то из коронованных особ речи не идет. Герцог Аддисон, хоть и являлся другом леди Галбрейт, о шифре ей не говорил; да ему бы это в голову не пришло! Да, ваша тетя считалась очень талантливым артефактором, и ей неоднократно поступали предложения работать при дворе, только вот… — Только вот она всегда жила, как хотела. После смерти дяди Уинстона тетя могла себе это позволить. Она выбрала «Лазурит» — и ничего более. — Я потерла друг о друга замерзшие, несмотря на тепло очага, ладони. — Тетя Розалинда всегда говорила мне, что имеет все необходимое. Место, где ей уютно спать, работать и принимать гостей, город, по которому она любит прогуливаться, и ветер дальних странствий, долетающий с Великого тракта. Она обожала Райстон. Она любила свою работу и людей, ее окружающих. И она создавала украшения, за которые жизнь можно отдать, так они прекрасны. Кто мог желать ей зла? — Нынешний бургомистр Шакли, с коим мой доверенный сотрудник имел весьма занимательную беседу, утверждает, что леди Галбрейт не соприкасалась с темной стороной Райстона, — буднично сообщил Людвиг. — Впрочем, бургомистр мог соврать. Весьма неоднозначный тип. Или он не в курсе — и ваша тетя по самые уши влипла в то, о чем даже вам рассказать боялась. — Немыслимо, — отмела я подобные предположения. — Тетя бы никогда… — Марика, — прервал меня Людвиг, и в углах снова заклубилась тьма, а Нил съежился, словно бы вдвое уменьшившись в размерах, — вы добры, романтичны и прямолинейны, и вы стараетесь видеть в людях лучшее, осуждая лишь себя саму. Хотя в жизни надо бы делать наоборот. Допустите хотя бы возможность, что вы могли знать леди Галбрейт не так хорошо, как вам казалось. Я молчала. Мысли, которые высказывал Людвиг, не были для меня внове: Отеро и раньше намекал, что моя тетя имела шанс ввязаться в нечто… противозаконное. Но я не могла представить тетю Розалинду добровольно склоняющейся ко злу, коварству и жадности. Все ее письма, ее отношение ко мне и окружающим, вспоминающим ее с нежностью и любовью, говорили против этой версии. — Я допускаю возможность, — медленно ответила я Людвигу, — что мою тетю могли силой поместить в обстоятельства, из которых она не видела выхода. Только принуждением, и лишь им, я могла бы это