Тишина легла такая, будто я не про окурки сказал, а про расстрел. Пацаны начали смотреть в пол или на автомате проверять глазами свою койку. По этим быстрым взглядам и тому, как у некоторых лица сразу стали деревянными, я без всякой магии увидел, кто напрягся сильнее, чем должен был.

— Чего? — подал голос кто-то из задних, решив, видимо, сыграть под дурака.

— Того, — ответил я. — Всё на стол тащим. Всё, что ныкаете. Окурки, сигареты, спички, зажигалки, жвачки с дрянью, что угодно. Сейчас сами по-хорошему.

Я специально сказал именно так. Мне нужен был не тупой шмон ради шмона, а другое: чтобы они сами поняли, что старый порядок кончается и что в новом у них сначала спрашивают по-человечески. Добровольно. Без ломания через колено с первой секунды.

Пацаны зашевелились. Чуда, конечно, не произошло, и сразу к нычкам никто не побежал. Сначала началась обычная возня: переглянулись, отвели глаза, кто-то фыркнул и попытался стоять с видом «а у меня ничего нет».

Но долго этот театр не продержался.

Первым подошёл Сопля. Достал из кармана два смятых окурка, кусочек спичечного коробка и положил на стол так осторожно, будто выкладывал туда собственное сердце.

Следом, кряхтя и морщась, подтянулся Фантик. У него нашлись уже не два, а целая маленькая жменька: окурки, мятая пачка из-под сигарет, в которой он, видимо, держал особо ценные огрызки, и одна почти целая сигарета. Положил, отвёл взгляд и отошёл, явно внутренне матерясь.

Очкарик подошёл третьим. Снял очки, зачем-то протёр их об майку, потом засунул руку под матрас и достал свёрнутую бумажку. Внутри оказались три аккуратно завёрнутых бычка и коробок с несколькими спичками.

— Вот, — буркнул он, не глядя на меня.

— Вот и молодец, — сказал я.

Постепенно на столе начала расти кучка. Жалкая с виду, но для нашего детдомовского мира вполне себе серьёзная. Окурки — длиннее, короче, с фильтром и без, чьи-то самокрутные обрезки, отсыревшие спички, пара пустых пачек, в которых держали остатки табака, которые потом можно было заворачивать в листы. Я посмотрел на эту кучку и с трудом подавил улыбку.

Со стороны, для нормального человека, это был бы мусор. Хлам. Но я-то прекрасно знал цену этому «ничто». Для детдомовских пацанов девяностых такие вот бычки стоили очень многого. Некоторые специально вылезали за забор, шлялись по подъездам, по лавкам у домов, по остановкам, шарили под ногами и собирали чужие окурки, чтобы потом втихаря докуривать.

Развлечений тогда у молодёжи и так было негусто, а у нас в детдоме — и подавно. Для многих это было не просто баловство, а почти единственный способ почувствовать себя «как взрослые», те, кто что-то может себе позволить.