Непослушный, вязкий, тяжёлый поток нехотя, но поддавался.

Когда за дверью послышались шаги, я почувствовал отклик. Где-то глубоко внутри ядро дрогнуло. Слабый импульс. Вибрация. 5% — это всё, что я смог восстановить. Мизер. Песчинка в пустыне.

Но она была моей.

И она была началом.

Дверь с лёгким щелчком открылась, и я лениво поднял взгляд. За порогом, как и ожидалось, стоял доктор. Он не сделал ни шага внутрь. Просто наблюдал с той стороны решётки, словно я был не разумным, а подопытной особью, не заслуживающей личного присутствия.

— Я всё ещё надеюсь на сотрудничество, — произнёс он, вежливо, почти заботливо, как будто не запер меня в камере с подавлением энергии. — Принуждение — мера неэффективная. Нам с вами это не нужно.

Он помолчал, прищурился.

— Видите ли, мне нужен кто-то вроде вас. Кто-то, кто способен залезть в самые глубины безумия, влезть в закрытые зоны, вытащить артефакты и выжить. Это требует ума, силы и... желания. Добровольного желания.

Я хмыкнул, не поднимаясь с кресла.

— Тогда пусть откроют решётку. Или пусть заходят. Попробуют забрать. Посмотрим, насколько вы уверены в этой клетке.

Доктор даже не дёрнулся. Лишь кивнул, всё так же спокойно:

— Мы обязательно зайдём. Но чуть позже. Когда вы ослабеете. Когда поймёте, что ничего не изменится.

Он склонил голову вбок и продолжил:

— Вас никто не собирается кормить или поить. Комната отключает всё — артефакты, амулеты, даже пространственные карманы. Надеяться не на что.

Я уловил в его голосе не угрозу, а констатацию. Факт.

— А если будете упрямиться слишком долго… — он приподнял брови, — ну, мы найдём другой способ. Более... радикальный.

Я смотрел на него молча. Не от злости. От спокойной, тяжёлой решимости.

Ты считаешь, что держишь меня в клетке. Но ещё не понял — что это ты находишься по ту сторону решётки.

Прошла неделя.

Я не считал дни — здесь не было света, ни звёзд, ни луны, только равномерное освещение от панелей в потолке, слишком яркое для сна, слишком тусклое, чтобы чувствовать себя живым. Но тело помнит время. Оно отмеряет его по боли, голоду, сухости губ, и, главное — по ходу восстановления.

Пятьдесят процентов.

Половина моего ядра вновь в строю. Поток энергии усилился, расширился. Дышать стало легче. Тело больше не ощущалось пустым сосудом. Напротив — с каждым днём возвращалась та самая упругая тяжесть силы, что всегда скрыто пульсировала внутри. Она не рвалась наружу, не бурлила, но тлела, уверенно.

Доктор заходил.

Не каждый день, но регулярно. Вставал по ту сторону решёток, скрещивал руки за спиной, пытался быть вежливым и одновременно давить.