Это говорят так — «спрятала за корсаж». Никакого корсажа у нее не было, я-то благодаря Эльке в этом чуть-чуть разбираюсь.

— Миша, — сказала Ксения Ивановна. — А ты мог бы…

— Миха, — ответил я.

— Что? — удивилась она.

— «Миша» мне не нравится. «Миха» — привычнее. И да, я мог бы. Я, хм… Я им искренне восхищаюсь и многим ему обязан. Да и просто — классный он мужик!

Царевна улыбнулась, вдруг облизала язычком верхнюю губу и сказала:

— Классный, да. Так и знай, мы — твои должники! — И тут же выражение ее лица изменилось, и она спросила деловым тоном: — Ты покушал?

— Покушал! — буркнул я, потому что из влюбленной красивой молодой женщины она опять превратилась в воспитательницу из интернатовской общаги. Ну на фиг, в общем.

— Пошли мерить френч! — тут же скомандовала Ксения Ивановна. — Тебе понравится, я уверена. И Эльвире тоже — понравится!

* * *

В новом френче, сунув руки в карманы брюк, в двадцать два часа сорок пять минут я стоял у самого входа в Бальный зал и смотрел на своего отца и дядей. Между ними разве что искры не проскакивали, фиг знает, что произошло с царевичами за то время, пока я их не видел. Как я понял — их единство было принципиальной позицией, в пику партиям аристократов и домыслам прессы Триумвират держался вместе. Но сейчас — хмурые брови, сжатые челюсти, злобно пульсирующий эфир… Они явно бодались в ментале, молча, пробуя силы — и никто не желал уступать.

Нет, конечно — все это кучкование аристократов даром пройти не могло, но чтобы так!

Бал должен был начаться вот-вот, оставалось что-то около четверти часа, и, как я понял, обычно все обстояло так: аристократы и придворные собирались в зале, распределялись вдоль стен, потом — выходили представители Династии, открывали бал, а дальше уже кавалеры приглашали дам, пары строились, и там парадный выход, первый вальс, а за ним — полонез, мазурка и всякое прочее, что меня уже не интересовало.

Но пока мне казалось — к локальной эфирной катастрофе мы ближе, чем к торжественному мероприятию. Я смотрел на царевичей во все глаза! Изучить Грозных в обстановке, приближенной к боевой, мне шансов могло больше и не представиться. Все они были могучими магами и величайшими менталистами, но — каждый по-своему.

Эфир вокруг ауры Дмитрия сгустился, подобно темной грозовой туче, мрачный и могучий, готовый удавить непокорных в медвежьих своих объятьях. Василий сиял червонным золотом, его аура была как будто расписана самоцветными сверкающими вензелями, торжествующая и значительная. Федор же, мой отец… Мне тут же вспомнилась книга того типа про Нуук: «Ад и Жупел». Адские сполохи, взблески, разряды багровых молний — вот как он выглядел в эфире. И при этом — в схватке напрямую не участвовал, скорее, его положение можно было охарактеризовать как «вооруженный нейтралитет».