Моей. Моей. Моей.
Она сама говорила, сама.
Только ее нежный, сладкий голос, на репите поставленный в моем воспаленном мозгу, хоть как-то скрашивает ситуацию.
Потому что все остальное — жестко в минус.
Множественный, мать его, минус. На миллион пунктов.
И первым, самым злоебучим, пунктом идет гондон Лексус.
Я смотрю на его самодовольную рожу, когда он в столовке, лениво и надменно оглядывая почтительно глядящих ему в пасть девок, рассказывает про очередной заезд, стритрейсер гребанный, специально громко, чтоб сидящая неподалеку Алька услышала и впечатлилась дополнительно, и жестко себя ограничиваю. Практически за руку держу, чтоб не втащить. Разминаю задеревенвший мозг размышлениями на тему: «Какого, собственно, хера я вообще рядом с ним торчу?»
Нет, сейчас-то понятно, конспирация, мать ее. Брательник блондиночки моей попросил, как откажешь будущей родне? Хотя, нахуй бы ее, такую наглую родню. Да еще ладно бы, один был, но нет же…
Но брательник у меня идет под вторым пунктом.
До него я еще дойду. Все равно делать нехер, надо чем-то мозг занимать. Не могу же все время представлять, как размазываю сладкую рожу Лексуса по столешнице… Или по полу. Или можно по стене. Вообще, везде можно. Мест полно удобных. Да и думать про это приятно. Но опасно. Вдруг перепутаю фантазии с реальностью? И пойдет тогда лесом вся конспирация. Алька огорчится.
Нет уж. Лучше думать о неприятном. Например, о своих просчетах.
Ведь, не уцепись в самом начале первого курса Лексус за меня, не было бы этого всего… И, может, Альку я бы первый заметил… И был бы у нее первым. Во всем.
Эта категория мечт относится к сладкому, а потому торопливо прекращаю.
Смотрю на Лексуса. Он дико увлечен рассказом.
И очень самоуверен.
Алька ему немного авансов раздала в самом начале недели, вот он и завелся. Ходит, яйцами трясет. Мускулами ягодичными перекатывает.
А ведь такой был дрищ на первом курсе, пиздец просто!
Хотя, конечно, тоже весь на понтах, но у нас тут много кто на понтах-то были тогда. Школота вчерашняя.
Это я на год старше их всех, да и, учитывая ситуацию с папашей и дедом, вообще ощущал себя морально взрослее. Да и физически тоже, тут не отнять.
Я в восемнадцать вставал против папаши на спарринг и нормально держался пару раундов даже. Потом-то, конечно, нихера, он меня массой и умением давил, но проиграть ему было не стыдно. К тому же, я понимал, что моя победа — вопрос времени. Сейчас, например, я бы его сделал. Хотя… Он там тоже не все время на шконке валяется…
Среди первокурсников я смотрелся матерым мужиком. Они на меня с опаской пялились, подходить боялись.