Ним уселась рядом, свесив ноги.

— Потому что это не заказ.

— А что?

— Долг.

Элина не обрадовалась.

— Мне не нравится, как ты произносишь это слово.

— Вы умная. Оно редко нравится тем, кто его понимает.

На странице наконец выступили буквы, очень бледные, словно книга писала через сопротивление:

“Незавершённая хранительница Алена Вальда. Долг не закрыт. Имя мастерицы утрачено. Плата не внесена. Обещание разорвано.”

Элина перечитала несколько раз.

— Имя мастерицы утрачено?

Ним смотрела на строку слишком внимательно.

— Странно.

— Что именно?

— Имена мастериц не утрачиваются просто так. Мастерская помнит руки. Даже если человек уходит, даже если его проклинают, даже если записи вымарывают, вещи помнят имя.

— Значит, кто-то сделал так, чтобы она забыла?

— Или заставил книгу считать имя опасным.

Элина медленно села.

Ей казалось, что в этой истории уже было достаточно тёмных узлов: закрытая мастерская, чёрные нити, записки, погибший брат Рейнара, умерший архивариус, Авелия, которая слишком много знает. Но теперь появилась ещё одна тень — мастерица, чьё имя исчезло из книги. Женщина, начавшая хранительницу для Алена и не завершившая работу. Женщина, которую мастерская почему-то не могла назвать.

— Как нам узнать её имя?

— Через старые выкройки, если их не забрали. Через нити, если они не обрезаны. Через куклу, если она сможет говорить не только голосом памяти.

— Но завершать её пока нельзя.

— Не завершать. Слушать.

Элина провела пальцем рядом с незавершённым знаком на груди куклы. Не касаясь. Белая нить, которую она сама добавила, лежала ровно. Синяя держала память комнаты. Но под ними, глубже, чувствовалось пустое место — там, где должен был быть последний узор мастерицы. Не защита. Не порядок. Что-то другое.

Признание.

Она не успела понять, почему именно это слово пришло в голову.

В дверь постучали.

Элина замерла.

Стук был не робкий, как у Миры, не уверенный, как у Рейнара, не сухой, как мог бы быть у Ливера. Лёгкий, светский, почти музыкальный. Такой стук не просит открыть — он заранее уверен, что его услышали.

Ним медленно повернула голову.

— Если это табурет, я заберу свои слова о его воспитании.

Элина накрыла куклу Алена тонкой тканью, закрыла книгу заказов и только потом пошла в холл.

На крыльце стояла Авелия.

Не одна.

С ней были две молодые дамы из замкового круга, обе в светлых платьях, и пожилая компаньонка с лицом, на котором осуждение давно стало главным украшением. За ними держался слуга с плоской лакированной коробкой в руках.

Авелия улыбнулась так мягко, будто пришла не в мастерскую изгнанной жены, а на утренний визит к дорогой подруге.