Симеон смотрел на мир с той же настороженной надеждой, что и я. И, еще больше чем мне, ему было плевать на Железных, поскольку даже они бы не опустились до того, чтобы мстить парню через детдом, а в остальном у него не было никаких слабых мест в плане личных связей.

Еще одной моей новой знакомой стала Светлана Хмельницкая. Я помнил ее: девушка из особого класса держалась отдельно, ни с кем не сближалась. В поезде она оказалась в соседнем со мной купе — так и познакомились.

Ей на Железных было плевать, потому что ее семья находилась в другом уезде. Почему ее отправили учиться в Вязьму, а не в «родной» Гжатск, она не рассказывала, но дело явно было в каких-то семейных тайнах, так что я не лез.

Раза, наверное, три за всю поездку мы коротали вечера в ее купе: пили чай с печеньями и говорили о предстоящей учебе. Светлана была спокойной, рассудительной, и с ней было легко общаться.

— Говорят, в академии есть кружки, — сказала она как-то раз, глядя в окно. — Борьба, теория магии, артефакторика и так далее. Можно выбрать дополнительные занятия, но только два кружка на весь курс.

— Ты уже решила, что выберешь?

— Еще нет. А у тебя есть какие-то идеи?

— Я про это только узнал, — хмыкнул в ответ, — не торопи меня.

Она кивнула, и мы замолчали, думая каждый о своем.

Последним новым знакомым стал человек, которого я встретил в вагоне-ресторане. Он сидел за столом, окруженный стопками книг и рукописей, и что-то писал в тетради, не поднимая головы. Когда я проходил мимо, один из пассажиров за соседним столиком, видимо, узнал его, и громко спросил:

— Евгений Игоревич, вы опоздали на поезд?

Тот поднял лицо, растерянно огляделся и ответил:

— Да, к моему большому сожалению.

Я остановился, заинтересованный. Он заметил мою заинтересованность, а потом, похоже, заметил и форму академии. Мы разговорились.

Выяснилось, что Евгений Игоревич — профессор истории из Имперской Академии. По идее он должен был приехать в Вязьму заранее, на предыдущем поезде, но из-за рассеянности проспал отправление.

И судя по его виду, такое случалось с ним регулярно. Очки сидели криво, галстук съехал набок, на пиджаке — пятно от чернил. Дядька явно был человеком науки, максимально далеким от приземленного мира, в котором жили все остальные.

Тем не менее общаться с ним было приятно: он не умничал, не вел себя отстраненно или высокомерно. Часто забывался и уходил в пространные лирические отступления, начиная рассказывать о великих деятелях прошлого, войнах, легендарных Магах и всем таком. Но, видимо в силу профдеформации, получалось у него это настолько красочно и интересно, что такие вставки, подчас растягивавшие диалог в несколько раз, нисколько не напрягали и даже, наоборот, хотелось их слушать еще и еще.