Я почти не спал. Сутки сливались в один бесконечный день. Мы бежали, останавливались на полчаса, чтобы перевязать Нину, покормить, напоить, быстро поесть самим. Потом снова бежали. Темп все равно упал — вместо ста тридцати километров в сутки мы делали едва девяносто.

Я заставлял себя не думать о сроках. Думать только о том, что Нина висит за спиной, что каждое мое движение отдается в ее теле, что нельзя споткнуться, нельзя дернуть плечом, нельзя бежать слишком быстро — иначе рана откроется.

Нина слабела с каждым днем. Сначала она пыталась держаться, отвечала, когда я спрашивал, как она.

— Держишься? — спрашивал я.

— Держусь пока что, — отвечала она. Голос был тихий, но ровный.

Потом стала отвечать односложно.

— Нина, держишься?

— Да.

Потом перестала отвечать вообще. Только дышала. Часто, тяжело, и я чувствовал, как ее дыхание становится слабее.

Заставлял себя идти дальше. Сжимал зубы, гнал себя, гнал остальных. Ноги гудели, спина затекала, лямки впивались в плечи, натирая до крови. Нина висела на мне, и я чувствовал, как ее вес становится тяжелее — не физически, а как-то иначе. Будто она уходит, и я несу не тело, а каменную болванку.

— Держись, — сказал я ей в темноту на очередном привале. — Еще немного.

Она не ответила. Я поднялся, затянул лямки, двинулся дальше.

К ночи двадцать девятого июня мы добрались до Шуйска.

Город встретил нас высокими каменными стенами — серыми, массивными, с башнями по углам. Факелы горели на них ровными рядами, отбрасывая дрожащий свет на подступающие к дороге поля. Ворота были закрыты. Дубовые створки, окованные железом, смотрели глухо, неприступно.

Подошел к страже. Вирр хотел пойти со мной, но я остановил его. Не стоило пугать людей без причины. Двое стражников в темно-синей форме, с алебардами наперевес. За их спинами — еще несколько, в будке у ворот. Старший, с нашивками на рукаве, рассматривал нас без интереса.

— Мне нужно в город. — Я достал документы, протянул. — У нас раненая. Ей нужен лекарь.

Стражник взял бумаги, пробежал глазами, перевернул страницу, другую. Вернул.

— После заката никого не пускают. Даже по неотложным делам.

Я сжал документы в руке, но голос держал ровно.

— У нас девушка ранена. — В качестве доказательства я повернулся так, чтобы в свете факелов они смогли рассмотреть Нину во всех красках. — Она может умереть.

— Правила есть правила. — Голос его был безразличным, лицо — усталым. — Утром приходите. Ворота открывают в шесть.

Я смотрел на него. Внутри поднималось глухое, тяжелое желание ударить. Схватить за грудки, прижать к стене, заставить открыть.