— Это ее личное дело, — ответил, не оборачиваясь. — Или хочешь влезть в дела невесты своего брата?

Он шагнул ко мне, и я повернулся к нему так резко, что он дернулся. Я видел его лицо во всех деталях: скулы острые, глаза холодные, губы сжаты. Под левым глазом едва заметный шрам — старый, побелевший.

— Еще раз подойдешь к ней, — его голос стал тихим, вязким, — и я сотру тебя в порошок. Неважно, сколько баллов ты наберешь. Ты меня понял?

За его спиной группа подпевал переминалась с ноги на ногу. Коренастый потирал ладонь, другой парень, тощий, с длинными руками, поигрывал ножом в ножнах — щелкал застежкой, открывал, закрывал. Двое других стояли неподвижно, но я видел, как их взгляды скользят по моим рукам, по топору, по Вирру.

Я смотрел на Юрия. Внутри поднималась холодная злость. Не на него — на ситуацию. На то, что я вынужден выбирать между молчаливым отступлением и конфликтом, в котором, по сути, был обречен на поражение чисто в силу разницы положений.

Драки не хотелось. Но и уступать просто потому, что кто-то громче всех крикнул, я не привык.

— Если у тебя есть вопросы, — голос мой стал таким же тихим, как его, — можешь попробовать начать драку. Тогда посмотрим, сможет ли фамилия Железный уберечь тебя от дисквалификации. Что-то мне кажется, Борис будет очень рад выкинуть из лагеря за шкирку участника, который просочился на экзамен в обход возрастных ограничений.

Юрий замер.

На его лице мелькнули ярость, расчет, сомнение. Зрачки сузились, губы дернулись, будто он хотел что-то сказать, но сдержался.

Он смотрел на меня, на Вирра, который поднялся и стоял, скаля клыки. Шерсть на загривке волка стояла дыбом, из пасти вырывалось низкое, предупреждающее рычание.

Я видел, как в его глазах борются гордость и осторожность. Группа за его спиной замерла. Они не слышали, что именно я сказал, но по нашим позам было очевидно, что это было не что-то из того, что Юрий хотел бы услышать. Двое из них даже сделали шаг вперед, готовясь.

Юрий поднял руку, останавливая их. Жест был коротким, резким. Они замерли.

Осторожность победила.

Он хмыкнул — коротко, будто выдохнул. Губы разжались, плечи чуть опустились.

— Не нарывайся, — бросил он, развернулся и пошел прочь. Сапоги заскрипели по утрамбованной земле.

Группа двинулась за ним, расступаясь, обтекая меня с двух сторон. Коренастый прошел близко, плечом к плечу, я почувствовал его дыхание — кислое, с перегаром. Тощий щелкнул застежкой в последний раз, убирая нож, и прибавил шаг.

Виктор, шедший последним, оглянулся. В его взгляде мелькнуло что-то — я не успел прочитать. Страх? Злорадство? Удовольствие от того, что конфликт разгорается, а он явно на стороне сильных? Он отвел глаза, отвернулся и прибавил шаг, догоняя остальных.