— Он всех людей на обжиг кирпича для весеннего строительства направляет. И с моего производства тоже берут мужиков, почти всех.

Агафья почему-то смутилась от этих моих слов и взялась за ручку корзинки. Потом повернулась ко мне и слегка присела:

— Прошу вас извинить меня, уважаемый Иван Иванович, но мне следует идти… Да и вам тоже наверняка надобно домой направляться, а то ведь ежели стемнеет, то по такой пурге пробираться будет затруднительно.

— Да, конечно, извините, что задержал вас, мне и правда необходимо ещё одно дело успеть завершить до темноты, — я слегка наклонил голову в знак прощания.

Агафья открыла дверь и уже на пороге обернулась:

— Иван Иванович, мне было бы очень интересно увидеть вашу машину и… я уверена, что вы её сделаете, — она улыбнулась и закрыла за собой дверь.

Я спустился по ступенькам на улицу. Вокруг стояла мутная пелена снега, но вдруг сквозь эту пелену пробился звук. Это бил церковный колокол, призывая прихожан на вечернее богослужение.

И как только я это понял, то в памяти словно зажёгся свет и осветил ещё один забытый уголок. Я вспомнил кто такой старец Пимен.

* * *

Пимен отбивал лёд от крыльца. Метель его не смущала, главное было успеть до темна, ведь зимнее солнце совсем короткое. Когда я вошёл в ворота маленькой Захаро-Елизаветенской церквушки, то Пимен даже не обернулся. Да и не удивительно, ведь за порывами ветра и снеговой пеленой трудно было вообще что-либо разглядеть дальше нескольких шагов.

Когда я уже подошёл к церковному порогу совсем близко, то старик остановился и обернулся:

— А, Иван Иванович, давно жду вас, думал уж и не придёте.

— Доброго вечера, а разве мы о встрече договаривались? — я остановился, разглядывая Пимена. Это был вроде бы обычный старый человек, сухонький и невысокий ростом, с редкой седой бородой и внимательными глазами.

Особенно примечательны были его глаза. Спокойные и пронзительно голубые. Мне они напомнили спокойную гладь сибирских таёжных озёр. Отец иногда брал меня с собой в тайгу, где его старый армейский товарищ работал егерем. Однажды глубокой осенью мы вышли к одному лесному озеру, и я на всю жизнь запомнил тихую озёрную глубину какого-то небесного цвета. Глаза Пимена смотрели сейчас на меня с той же глубиной.

— Нет, не договаривались. Да только разве надобен договор там, где промышление Божие на всё имеется?

— Ну, я в этих делах не очень разбираюсь, тут уж ваша сфера, вам виднее.

— Так оно ж и тебе видно, только ты не смотришь.

— Не понимаю о чём это вы?

— Пойдём, в келию ко мне доберёмся, там и поговорим. Ты же не с пустым помышлением пришёл, так ведь?