Первое письмо от Мити пришло из офицерского лагеря в Нейсе. Не в чистом поле, слава богу, но пленных поначалу разместили в старых складских казематах без окон, в принципе без дневного света. А куда не заглядывает солнце, туда приходит врач и вот медицину, санитарию и гигиену немцы поставили отлично. Всем прибывшим партиям каждый день лепили одну за одной прививки, от оспы, холеры, чумы и бог знает, чего еще. Руководил этим военный врач, поток не останавливался, следующую прививку делали строго по графику, а есть там осложнения от предыдущей или нет, немцев не волновало.

Как только стал известен адрес, туда, помимо наших писем, отправились и организованные Эйнштейном и Вельяминовым посылки из нейтральной Швейцарии. С едой и немецкими марками в обложках книг — все настоящие деньги, русские или немецкие, у пленных изымали и вместо них всучивали по грабительскому курсу “боны”, на которые, опять же по бешеным ценам, торговали всякой фигней в кантине при лагере.

Слава богу, весной пленных перевели в деревянные бараки в самом городе, где даже разрешили оборудовать церковь в бывшем манеже. Да и лагерное начальство относилось к Мите хорошо — он свободно владел немецким и стал кем-то вроде переводчика при старосте лагеря, полковнике-артиллеристе.

И почти сразу после переезда в лагерь доставили после лечения чудом выжившего поручика Морханова, который тут же стал подбивать Митю на побег.

Две недели они помогали полковому священнику, тоже военнопленному, заодно расколупали старый заколоченный люк для сена и в один из вечеров, после богослужения, сумели остаться в “церкви”.

И связь с Митей снова пропала.

* * *

Осень 1915

— Ну рассказывай, Василий, что да как.

— Сам знаешь, Митрич, дела не ахти, — мрачно начал Баландин. — Урожай спасать надо.

Состояние председателя образцового колхоза было на грани. Месяц назад пришло извещение что его сын, Василий Баландин-младший, погиб “за веру, царя и отечество”. А еще попытки этой самой “веры-царя-отечества” выжать досуха с такими трудами выстроенное. Того и гляди, сорвется и наделает глупостей, так что вызвал я его в Москву, чтобы немного отвлечь, сам не поехал — полицейский надзор за мной никто не отменял.

— Вся сволота… — Василий оглянулся на дверь и понизил голос.

— Не боись, тут чужих нет.

— Да, знатные хоромы ты отстроил, — покивал он головой. — Но все равно, боязно.

— Так пошли в лес, там точно никого.

— Помещики гадят, — продолжил Баландин, как только мы углубились на тропинки Сокольников. — Мы же им всем цену сбивали, так теперь, как почуяли, что нас прижали, так и отыгрываются. Уездное собрание под ними, чиновники за них, с исправником и судьей вась-вась, вот и давят.