В следующее мгновение её тело окутал серебристый свет.

Я застыла.

Маленькая волчица будто растворилась в этом свете, а потом на мокрых камнях вместо неё оказалась девочка лет пяти или шести. Худая, бледная, в слишком большой серой рубашке, с босыми ногами и спутанными светлыми волосами. Она тяжело дышала, прижимая одну руку к груди, а другую прятала за спиной.

— Эли, — выдохнул Тавиш.

Девочка испуганно посмотрела на него и сразу шагнула ко мне. Не обняла, не спряталась, просто встала так близко, что её плечо коснулось моего бедра. Я медленно опустила руку ей на волосы. Она вздрогнула, но не отошла.

— Всё хорошо, — сказала я, хотя сама понятия не имела, как может быть хорошо, когда за воротами Совет требует отдать ребёнка.

Эли подняла на меня глаза. Серые. Те самые.

— Не отдавайте нас, — прошептала она.

Голос был хриплым и тонким, будто она давно не говорила. Или ей давно не позволяли.

В груди у меня что-то болезненно перевернулось.

— Не отдам этой ночью.

— Никогда, — сказала она почти беззвучно.

Я не могла обещать “никогда”. Не знала их истории, не знала силы Совета, не знала, что сделает Рейнар, когда узнает. Честный ответ должен был быть осторожным. Разумным. Взвешенным.

Но девочка смотрела на меня так, будто от одного моего слова зависело, останется ли она стоять на ногах.

— Я не отдам вас тем, кто пугает вас до дрожи, — сказала я. — Это обещаю.

Эли медленно вынула руку из-за спины.

На её ладони темнела метка.

Не на боку, как в звериной форме, а прямо в центре маленькой детской ладони. Ломаный месяц, тонкий и неровный, будто кто-то нарисовал его тенью под кожей. Она заметила мой взгляд и тут же сжала пальцы в кулак.

— Они говорят, из-за неё нас нельзя впускать, — прошептала девочка. — Говорят, дом сгорит холодным светом.

Слова были странными, детскими, явно повторёнными за взрослыми. Именно поэтому от них стало страшнее.

Я присела перед ней на корточки, чтобы наши глаза оказались почти на одном уровне.

— Лунный дом сам открыл вам ворота, Эли. Значит, он не боится твоей ладони.

Она смотрела на меня с таким сомнением, что я осторожно протянула руку. Не схватила, не заставила. Просто раскрыла ладонь рядом с её кулачком.

— Можно?

Эли помедлила. Потом очень медленно положила свою маленькую ладонь в мою.

Метка была холодной. Не как лёд, а как лунный камень, который долго лежал ночью на подоконнике. В ту же секунду от порога к нам пробежала серебряная нить. Она обвила наши руки мягким светом, коснулась тёмного знака и не погасла. Не вспыхнула тревожно, не обожгла, не оттолкнула. Просто легла поверх, как тонкий узор.