Дверь справа от возвышения открылась.

Я не повернула головы сразу. Не хотела давать им этой радости. Но по тому, как изменился шум в зале, как женщины зашуршали платьями, как мужчины выпрямились, я поняла: она вошла.

Мирена.

Она шла медленно, уверенно, будто этот зал уже принадлежал ей. Свет от свечей скользил по её светлым волосам, собранным в сложную косу, по тонкой шее, по платью цвета зимнего неба. Красивой её было назвать мало. Мирена выглядела так, как должна выглядеть женщина рядом с альфой на старинном портрете: благородная, спокойная, безупречная. Даже улыбка у неё была выверенная — не слишком широкая, чтобы не показаться торжествующей, и не слишком скромная, чтобы никто не забыл, ради чего она сюда вошла.

Она остановилась рядом с Рейнаром.

Слишком близко.

И только тогда я увидела на её запястье серебряный браслет с лунным камнем. Такой носили женщины, которых род официально представлял как будущих жён. У меня похожий браслет сняли две недели назад под предлогом, что застёжка требует починки.

Я даже не удивилась.

Оказывается, унижение не всегда приходит одним ударом. Иногда его собирают заранее, аккуратно, по частям, чтобы к нужному вечеру всё выглядело законно и красиво.

— Стая должна быть сильной, — сказала Мирена, обращаясь не ко мне, а ко всем сразу. — У альфы должна быть пара, способная разделить с ним не только дом, но и кровь рода.

У неё был приятный голос. Тёплый, мягкий, поставленный так, чтобы каждый услышал именно то, что хотел услышать. Старшие женщины закивали. Кто-то из воинов одобрительно хмыкнул. Советники переглянулись с тем спокойным удовлетворением, с каким хозяин смотрит на хорошо закрытую сделку.

Я стояла напротив неё и думала, что мне, наверное, тоже следовало что-нибудь сказать. Не ради Рейнара. Не ради Совета. Ради себя той, прежней, которая вошла в этот дом с надеждой и так долго старалась не замечать, как её здесь делают всё меньше и меньше.

Но слова не приходили.

Во рту пересохло, пальцы похолодели, а на груди будто лежал тяжёлый камень.

— Алиса, — Рейнар произнёс моё имя, и зал снова стих. — Тебе будет предоставлена достойная компенсация.

Компенсация.

Я всё-таки посмотрела на него с таким изумлением, что он едва заметно нахмурился.

Наверное, ожидал слёз. Или покорного поклона. Или бледного молчания, которое потом будет удобно вспоминать как подтверждение его правоты. Но в этот миг во мне что-то изменилось. Не вспыхнуло — нет. Я не стала вдруг смелой и сильной. Просто боль дошла до той точки, где перестала помещаться внутри и начала превращаться во что-то другое.