И Мизуки захандрила. Не сразу — первые дни ещё бодрилась, радовалась, что ребёнок жив, что всё обошлось. Но недели тянулись, потолок не менялся, окно показывало один и тот же сквер, и я видел, как из неё уходит свет. Та живая, лукавая, смешливая Мизуки, что встречала меня в Токио, таяла на глазах, оставляя вместо себя тихую, бледную женщину, которая всё чаще лежала, отвернувшись к стене, и всё реже улыбалась. Она тосковала по дому. По своему чайному домику, по цветам, по запаху и звукам Киото. По свободе ходить, где вздумается. Сказать ей было нечего — я не мог обещать ни дома, ни Киото, ни даже того, что буду рядом: через несколько дней мне самому лететь в Москву.

И я стал её развлекать. Как умел, чем мог.

Я приносил ей всё, что находил в этом огромном городе. Свежие журналы и французские романы, которые она любила. В палате всегда были новые букеты цветов, я даже нашел магазин, где делали икебаны. Я таскал ей еду из лучших ресторанов города в обход больничной кухни — однажды договорился с поваром из японского ресторана на Манхэттене, и Мизуки, развернув коробочки с настоящим тэмпурой и мисо, вдруг заплакала — не от горя, а от того, что это был вкус дома. Я нашёл, где в Нью-Йорке достать бонсай, и купил ей самую дорогую карликовую сосну. Искривленную так, что прямо диву даешься.

Я рассказывал ей всё. Про контракты, про Лукаса, про этого забавного бельгийца Жан-Клода, который будет играть меня в кино, — изображал его в лицах, его акцент, как он перепугался, когда одна из фанаток обнажила грудь. Аж 5-го размера! И Мизуки смеялась, прикрывая рот ладошкой, как раньше. Я приносил ей газеты с собственными интервью и переводил вслух самые нелепые вопросы американских журналистов, и мы вместе хохотали над тем, что они там навыдумывали. Бреда и правда было много. Я учил её русским словам, она меня — японским, и мы спорили, у кого выходит смешнее. Я пел ей вполголоса — связки после концертов были ни к чёрту, но она слушала, прикрыв глаза, и говорила, что это лучше любой пластинки.

А ещё я просто сидел рядом. Держал её руку — теперь уже не такую холодную, не такую истончённую, — и мы молчали. Иногда молчать вдвоём важнее, чем говорить. Я смотрел на неё и думал о том, что там, под её ладонью, под тонким больничным одеялом, бьётся ещё одно сердце. Маленькое, упрямое, моё. И что ради этого упрямого сердечка она готова пролежать полгода неподвижно в чужом городе, не жалуясь, держа лицо.

— Не грусти, — говорил я ей. — Полгода пролетят. А там — наш малыш. Подумай, какой он будет. Насчет имени тоже поразмысли. Но мне ничего не говори, плохая примета.