Владимир рассказывал ей сказки — а Аля слушала, смеясь и не веря, и в этом смехе было столько жизни, что Владимир понимал: его «настоящее» теперь только здесь. В этом лесу, в этой палатке, с этой женщиной.
Ближе к рассвету, когда воздух стал совсем холодным и пронзительным, они уснули, сплетясь руками и ногами. Это был сон победителей. Они отвоевали эту ночь у истории, у Комитета, у самой судьбы.
Проснулись они от того, что Степан где-то вдалеке начал прогревать мотор «ЗИСа». Утренний свет, серый и холодный, уже просачивался сквозь брезент.
Владимир открыл глаза и первым делом увидел Алю. Она еще спала, разметав волосы по подушке. На её губах застыла слабая улыбка. Он не стал её будить. Он просто лежал и смотрел на неё, чувствуя в себе такую силу, которой хватило бы на то, чтобы действительно собрать все земли Руси.
Эта ночь изменила его. Теперь он знал, за что борется его князь Юрий на стенах Рязани. Не за идею, не за территорию. А за то, чтобы у каждого в этом мире была такая ночь. За то, чтобы двое могли принадлежать друг другу, не боясь завтрашнего дня.
Аля открыла глаза и сразу нашла его взгляд.
— Доброе утро, режиссер, — прошептала она, потягиваясь.
— Доброе утро, мой единственный художник, — ответил он, притягивая её для последнего утреннего поцелуя.
Они начали одеваться — быстро, весело перекидываясь фразами о предстоящем дне. Романтика ночи плавно перетекала в рабочий ритм, но в их глазах всё еще горел тот самый огонь, который они разожгли в темноте.
Когда Владимир вышел из палатки, он увидел Рогова, который уже стоял у костра с кружкой чая. Консультант посмотрел на Леманского, потом на вышедшую следом Алю, и понимающе кивнул.
— С добрым утром, Владимир Игоревич. Вид у вас… победный. Готовы сегодня жечь посады?
— Готов, Игорь Савельевич, — улыбнулся Владимир, вдыхая свежий утренний воздух. — Сегодня мы снимем самый честный пожар в истории кино.
Он чувствовал себя абсолютно счастливым. Ночь закончилась, но она осталась внутри него стальным стержнем. Он знал: пока за его спиной стоит эта маленькая брезентовая крепость и эта женщина, он снимет великое кино. Потому что величие рождается из любви, а её у него теперь было на целую вечность.
Глава 20
Сумерки в этот вечер сгущались над «Рязанью» не синие и мирные, а тревожные, с медным отливом. Воздух в лагере был наэлектризован до предела. Это чувствовали все: и массовка в триста человек, переминающаяся с ноги на ногу в тяжелых тулупах, и пиротехники, нервно проверяющие запалы, и даже лошади, которые пряли ушами и всхрапывали, чуя запах керосина, которым были пропитаны стратегические участки декораций.