— Идите, идите, — Анна Федоровна начала собирать посуду. — А я вот что скажу… Вы про свадьбу-то не забудьте за своими симфониями. Я сегодня к соседке, тете Паше, заходила. Она обещала отрез кружева белого поискать. Тонкое, говорит, как мороз на стекле. Для Алички в самый раз будет.
Алина вспыхнула, как маков цвет, и опустила глаза, а Володя притянул её к себе, обнимая за плечи.
— Не забудем, мам. Снимем первый танец на Арбате — и сразу под венец. То есть, в загс.
Они посидели еще немного в уютной полутьме. За окном проехала машина, осветив фарами потолок, и снова воцарилась тишина. В этой тишине не было страха, не было тревоги — только предвкушение большого, чистого труда и долгой, счастливой жизни.
Когда пришло время расходиться по комнатам, Володя проводил Алину до двери. В темном коридоре он на мгновение прижал её к себе, вдыхая запах её волос.
— Спасибо тебе, — прошептал он.
— За что? — удивилась она.
— За то, что ты здесь. За то, что этот вечер — настоящий.
Выходя из квартиры, Володя посмотрел на звезды через окно в подъезде. Он знал: завтра будет трудно. Будет шум, будут споры, будет упрямая техника. Но у него был этот вечер, эти два родных человека и этот невыпитый до дна покой, который давал ему силы творить чудеса.
Глава 5
Арбат встретил их предрассветным холодом и густым, почти осязаемым туманом, который приполз со стороны реки. Воздух был таким резким, что при каждом вздохе легкие покалывало инеем. Город еще спал, но у театра Вахтангова уже копошились люди — маленькие фигурки в полумраке, освещаемые лишь тусклыми дежурными фонарями и редкими вспышками спичек.
Володя стоял в кузове трофейного грузовика «Опель-Блиц», который они выбили на студии под личную ответственность Бориса Петровича. Рядом Петр Ильич Ковалёв, ворча и поминая черта, кутал тяжелую камеру в брезент.
— Владимир Игоревич, вы меня в гроб загоните с этим вашим «проездом», — проворчал оператор, проверяя крепления импровизированного крана. — Мы же на ходу фокус потеряем! Плёнка «Агфа», она же как капризная девица — чуть свет не так упал, и всё, брак.
— Не потеряем, Петр Ильич, — Володя подмигнул ему, хотя у самого внутри всё натянулось, как струна. — Мы пойдем на минимальной скорости. Лёха, что со звуком?
Лёха, обвешанный проводами и в огромных наушниках, поднял большой палец вверх.
— Пишу тишину, Володь. Она сейчас у Арбата такая… гулкая. Слышно, как где-то за три квартала сапоги по мостовой стучат. Это будет наш метроном.
**План был безумным для сорок пятого года.** Володя задумал снять открывающую сцену одним длинным, непрерывным планом. Камера должна была начать движение с крупного плана Сашки, спящего в кабине своей автобазы, «выплыть» на улицу, подхватить ритм просыпающегося города и закончиться на Вере, которая выходит из ворот госпиталя.