Работа закипела мгновенно. Люди, механизмы, животные — всё пришло в движение. Леманский видел, как из грузовиков достают камеры, как Арсеньев примеряет первый плащ, как Гольцман, приехавший в одном из грузовиков, уже пробует звук на рыночной площади.
Владимир поднялся на крепостную стену. Отсюда, сверху, его экспедиция выглядела как настоящий военный лагерь, осаждающий древний город. Он чувствовал, как масштаб его замысла обретает плоть. Это больше не было его личной фантазией. Это была реальность, подкрепленная тоннами металла, дерева и волей сотен людей.
Аля поднялась к нему, её лицо раскраснелось от ветра и волнения.
— Володя, плотники закончили подъемные мосты. Они работают! И Броневский уже прислал гонца — он будет здесь к вечеру с финальными правками первой сцены.
Леманский обнял её, глядя на то, как солнце окончательно разогнало туман, освещая их «Рязань» резким, честным светом.
— Ну что, Аля, — прошептал он. — Камера готова. Массовка на подходе. Костюмы надеты. Теперь у нас нет пути назад. Мы начинаем «Собирание».
В этот момент внизу, на площади, Илья Маркович Гольцман ударил в свое било. Глухой, утробный звук разнесся над лесом, заставив взлететь стаю ворон. Этот звук ознаменовал окончание эпохи подготовки. Теперь говорило искусство. Теперь говорила история.
Владимир Леманский посмотрел на часы. Десять утра. Первое июня сорок шестого года.
— Мотор! — произнес он в пустоту, и этот шепот был громче любого крика.
Экспедиция началась. И в этом подмосковном лесу, среди запаха дегтя и звуков топоров, Владимир Леманский почувствовал, что он наконец-то дома.
Глава 17
Первый рассвет в экспедиции выдался не просто ясным, а каким-то по-домашнему румяным. Над свежесрубленными башнями Рязани еще плыл тонкий туман, но сквозь него уже проглядывало мягкое майское солнце, превращая каждую капельку росы на дубовых бревнах в крошечный фонарик.
В лагере у кромки леса жизнь забурлила еще до того, как повариха тетя Паша ударила поварешкой по пустому баку, созывая всех на завтрак. Пахло дымом костров, гуталином и парным молоком, которое Степан умудрился достать в соседней деревне. Это был тот самый «теплый» СССР — мир, где после великой беды люди прислонялись друг к другу плечами просто так, чтобы почувствовать: мы живы, мы вместе, и утро сегодня доброе.
Владимир стоял у входа в палатку, щурясь на солнце и прихлебывая из жестяной кружки обжигающий чай. На нем был простой серый свитер, связанный матерью, и старые штаны, заправленные в сапоги. В таком виде он мало походил на «главного режиссера страны», скорее — на одного из тех плотников, что сейчас лениво перекуривали у ворот крепости.