— Знаешь, Леманский… — проговорил он наконец, не глядя на Володю. — Я ведь тоже из окопов. В гражданскую еще. И я знаю, как это бывает, когда за одно слово…

Он замолчал, а потом вдруг, резким движением, скомкал бумажку и швырнул её в пепельницу. Достал спички, чиркнул одну. Огонек жадно вцепился в дешевую бумагу. Клочок вспыхнул, съежился и превратился в серый пепел.

Володя обернулся. Борис Петрович смотрел на догорающую анонимку с каким-то странным, почти суеверным выражением лица.

— Этого разговора не было, — сказал директор, поднимая глаза на Володю. В них больше не было ярости, только бесконечная усталость. — Но запомни: я тебя прикрыл в этот раз. Больше не смогу. Если в следующей сцене будет хоть один намек на «несоветские настроения», если Гольцман хоть один джазовый аккорд вставит без разрешения — я сам приду и засвечу твою пленку. Ты меня понял?

— Понял, Борис Петрович, — кивнул Володя.

— Иди. Работай. И чтобы завтра я видел план сцены на мосту. И чтобы там было побольше… побольше Москвы. Нашей Москвы. Понял?

— Понял. Спасибо.

Володя вышел из кабинета. Ноги были ватными, но в груди колотилось ощущение безумной, шальной победы. Он спустился в вестибюль, где его ждала Алина. Она стояла у колонны, прижимая к себе папку с эскизами, и по её лицу было видно, что она всё поняла без слов.

— Что? — шепнула она, когда он подошел. — Володя, что он сказал?

Он взял её за руки, чувствуя, как они дрожат.

— Он сказал, что мы продолжаем, Аля. Мы продолжаем снимать нашу симфонию.

— А бумага? Та, про которую Людочка говорила?

Володя улыбнулся и крепко прижал её к себе, не обращая внимания на проходящих мимо сотрудников студии.

— Бумага сгорела, Аля. Пепел. Нет её больше.

Они вышли на крыльцо. Изморось прекратилась, и сквозь тучи вдруг пробился робкий, бледный луч солнца, осветив мокрый асфальт и далекие строительные леса на Калужской заставе.

— Знаешь, — сказала Алина, щурясь от света. — Я сегодня ночью рисовала финал. Там, на мосту… Я хочу, чтобы Сашка и Вера стояли против солнца. Чтобы их лиц не было видно, только контуры. Только свет.

— Так и снимем, — ответил Володя. — Только свет, Аля. Только свет.

Он чувствовал, как в кармане пиджака всё еще горят пальцы от соприкосновения с анонимкой. Он знал, что это был лишь первый звоночек. Что «доброжелатель» не успокоится. Что впереди будут худсоветы, цензура и вечный страх. Но сегодня, в это утро сентября сорок пятого года, он был победителем. Потому что за его спиной была правда, а в руках — рука женщины, ради которой стоило сражаться с любой тьмой.