Он обернулся к Володе, и в его глазах блеснула странная, лихорадочная решимость.

— Я понимаю вас. Вы хотите спасти картину. Вы хотите спасти Алину, Ковалёва, себя. И меня тоже. Это благородно. Но поймите и вы меня: музыка не терпит лжи. Если я добавлю фальшивой меди там, где должна звучать тишина, я убью фильм своими руками быстрее, чем любой доносчик.

Володя сделал шаг к нему.

— Я не прошу лгать. Я прошу о маскировке. Как в разведке, Илья Маркович. Мы ведь на войне, только фронт теперь здесь, на монтажном столе и в партитурах. Давайте обманем их. Пусть они думают, что это гимн созиданию, а мы с вами будем знать, что это гимн человеку. Вы ведь великий мастер, вы сможете вплести одно в другое так, что не подкопаешься.

Гольцман долго молчал, глядя в пустоту зала. Его пальцы продолжали машинально двигаться, словно перебирая невидимые клавиши.

— Вплести одно в другое… — наконец произнес он. — Хорошо. Я попробую. Я сделаю финал масштабным. Там будут трубы, будет мощь, будет весь объем нашего оркестра. Но под этим слоем золота я оставлю одну единственную скрипку. И если хоть один человек в зале услышит её голос, значит, мы победили. Но вы тоже будьте готовы, Владимир Игоревич. Если они поймут, что мы их перехитрили, пощады не будет.

Володя почувствовал, как напряжение в плечах немного отпустило. Он подошел к роялю и закрыл крышку клавиш.

— Я готов к любой ответственности. Главное — зафиксировать это на пленку. Против кадра и звука, которые уже существуют, бороться труднее, чем против намерений. Спасибо вам, Илья Маркович.

— Не благодарите, — Гольцман слабо махнул рукой.

Володя кивнул и направился к выходу. Его шаги по паркету теперь звучали более уверенно. Он понимал, что идет на сделку с совестью, но в этом времени, в этом 1945 году, иная тактика была невозможна. Ему нужно было дотащить свою «Симфонию» до берега, чего бы это ни стоило.

У самой двери он обернулся. Гольцман снова сидел за роялем, но лампу уже выключил. В полумраке зала его силуэт казался частью самого инструмента. И вдруг тишину разрезал один-единственный звук — чистая, высокая нота, взятая в верхнем регистре. Она звенела под потолком долго-долго, не желая растворяться в темноте.

Володя вышел в коридор. Ему казалось, что эта нота преследует его, напоминая о том, как хрупка правда и как дорого стоит право говорить её вслух. Он шел по Мосфильму, и в голове его уже монтировалась сцена на мосту. Он видел Сашку и Веру, видел контуры их тел против заходящего солнца, и теперь он знал, какая музыка будет звучать в этот момент. Она будет величественной и громкой, чтобы заглушить лай собак и скрип перьев доносчиков, но в самой её глубине будет биться маленькое, живое сердце, которое невозможно обмануть.