не было». Спустя несколько часов, вернувшись из пикета, Бургонь увидел уже не гвардейцев, а какой-то балаган. «Наши солдаты были одеты кто калмыком, кто казаком, кто татарином… а другие щеголяли в богатых мехах». Правда, Бургонь объясняет все это тем, что «солдаты входили в дома на площади, чтобы потребовать еды и питья, но, не находя ни души, сами брали, что им нужно». Одна маленькая деталь: все эти дома на площади были заперты, и прежде чем «войти», надо было взломать ворота и двери, а нередко ружейной пальбой разогнать слуг, оставленных для охраны имущества. А вот свидетельство уже не сержанта, а офицера гвардии из свиты Е. Лабома. Приближаясь 15 сентября с отрядом конных гвардейцев к Кремлю, на Красной площади Е. Лабом и его спутники встретили «толпу солдат, открыто торговавших краденым товаром». Вскоре грабить начала вся армия Наполеона. Прямым результатом этого разбоя стало резкое падение дисциплины, традиционно всегда очень высокой во французской армии. Солдаты не слушались не только младших офицеров, но и генералов. Роман Солтык, польский граф и генерал на французской службе, в своих мемуарах «Наполеон в 1812 году» приводит такой эпизод. Едва он и генерал М. Сокольницкий заняли 15 сентября дом графини Мусиной-Пушкиной, как ночью к ним ворвалась орава пьяных гвардейцев, искавших вино. Р. Солтык попытался их урезонить и даже вытащил шпагу, но гвардейцы пошли на него с оружием. Только то обстоятельство, что наполеоновские молодцы были во хмелю и потеряли координацию, спасло «генерала свиты его императорского величества» от перспективы быть поднятым на штыки распоясавшимися «ворчунами». Пожар разгорался. Это окончательно лишило французское командование контроля над армией: спасаясь от пожара, полки и дивизии перепутались, все бежали или вон из города или на обширные подмосковные поля, к воде. С 16 по 20 сентября вакханалия грабежей достигла апогея. Они сопровождались теперь открытым мародерством – у уцелевших жителей, большинство которых спасалось в каменных соборах и церквях, солдаты отбирали ценные вещи, не останавливаясь перед тем, чтобы при обыске раздевать даже женщин. Французская актриса Луиза Фузий, приехавшая в Россию еще до войны и оказавшаяся в это время в Москве, в своих вышедших в Париже в 1818 году воспоминаниях «Пожар Москвы» писала: Москва являет собой «город, разграбленный дотла…». Грабежи и мародерство солдат Наполеона не смущали – ведь он сам объявил Москву военным трофеем. Тревожило его другое – огромные запасы продовольствия и фуража