Он с кряхтением поднялся из-за стола.

— Ты когда обратно выезжаешь?

— На рассвете. Надо успеть вернуться в город до того, как начнется вся эта катавасия.

— Тогда спи, капитан. Утро вечера мудренее.

* * *

Отправив Ломова спать, Панкрат остаток ночи провёл в выстуженной часовне, стоя на коленях перед потемневшей от времени иконой Архистратига Михаила. Пламя единственной свечи билось, отбрасывая на бревенчатые стены рваные тени, похожие на взмахи крыльев небесного воителя.

Заученных молитв бывший сотник не читал. Он просто смотрел на свои испещренные старыми шрамами руки и вел разговор с Тем, кому служил всю жизнь.

— Двадцать лет, Господи, — проронил священник в стылую пустоту. — Двадцать лет я вытравливал из себя цепного пса, вымаливая прощение за каждую пролитую каплю чужой крови. Ты даровал мне тишину в этой лесной глуши, позволив забыть лязг железа.

Панкрат сглотнул подступивший ком, вскинув взгляд на суровый лик святого, попирающего копьем дьявола.

— А теперь Ты сам приводишь ко мне парня, в котором настоящего света больше, чем во всех золоченых столичных храмах. Праведника, отдающего последнее ради чужих жизней. И тут же бросаешь его на растерзание алчной городской мрази. Зачем? Неужели лишь для того, чтобы в очередной раз проверить мою покорность?

Священник с силой оперся о ледяной пол и медленно поднялся. В груди, там, где два десятка лет тлело смирение, сейчас неумолимо разгоралось давно забытое пламя ярости.

— Если таков Твой замысел, то я его принимаю, — голос Панкрата зазвучал тверже, наливаясь сталью. — Этот парень не должен марать душу о светских стервятников, его удел — нести жизнь. А отнимать её — это моё ремесло. Пусть лучше я шагну в Ад за смертный грех, чем позволю им погасить этот огонь. Прости меня, Господи, и не стой у меня на пути.

Он размашисто перекрестился и вышел прочь из часовни.

* * *

Рассвет занимался нехотя. Проводив сани Ломова, Панкрат вернулся в дом.

— Анисим, — окликнул он. — Я ухожу на несколько дней. Ты за старшего. Девке спуску не давай, больных принимай.

— Куда вы, батюшка? — опешил бывший пропойца.

Панкрат не ответил. Он прошёл в свою каморку и откинул крышку старого сундука, который не открывал много лет. В нос ударил забытый запах дублёной кожи и оружейного масла. Достал тулуп, подбитый волчьим мехом. Сапоги с железными набойками.

На самом дне, завёрнутый в промасленную тряпицу, лежал массивный серебряный перстень.

Панкрат положил его на ладонь. На перстне был нанесён крест, перекрещенный с обнажённым мечом. Знак Владычного полка — личных волкодавов Архиепископа.