— Знаешь, мы сейчас приготовим новое блюдо!

— Опя-ять?

— О, ты не представляешь, сколько существует блюд, но мы приготовим самое простое и, пожалуй, одно из самых вкусных, жареная картошечка!

Я сказал это с таким упоением, что мысленно перенесся к себе в московскую хрущёвку с ароматом шкварок и лучка.

— Не хочу! — Мирель вышибла меня из фантазии совершенно бесцеремонно.

— В смысле? Почему?

— Не хочу, звучит ужасно невкусно. «Кавтошищка», — она исковеркала название столь дорогого сердцу каждого русского продукта… такое нельзя было прощать.

— Я тебе дам «не хочу»! — я уже закатывал рукава. — Сейчас как сделаю, да как попробуешь, возьмёшь свои слова назад!

— Не возьму! — Мирель приняла вызов. — Кавтошищка! Кавтошищка!

Боцман проиграл свою пищевую дуэль, я же позволить себе такого не мог.

Нож блеснул в руке. Шесть идеальных клубней без глазков. Я снимал с них шкуру с точностью хирурга, ни миллиметра мякоти не отправится в мусор. На сковороду полилось прозрачное золотистое масло, ароматное, нерафинированное. Лезвие с хрустом рассекало свежую жёлтую мякоть. Аккуратные ровные полоски.

Я бросил на Мирель быстрый злой взгляд. Ты ещё не знаешь, с кем связалась! Она уже научилась закидывать ногу на ногу, и теперь сидела так с видом ресторанного критика.

Лука не было, плевать, картошка самодостаточна. Масло издало долгожданный щелчок. С деревянной доски лезвием ножа я сдвинул дольки в раскалённую ванную, кухня тут же наполнилась звуком шкварчащего картофеля. Аромат первых прижаренных ломтиков поднялся паром над сковородой, я вдохнул его подобно парфюмеру, щедро посолил, перемешал, прижарил ещё и накрыл крышкой. Теперь только смирение… таков путь, запечатанная в шкварках мякоть должна хорошенько пропариться, сделав каждый кусочек хрустящим снаружи и нежным внутри.

И обязательно снять пробу! Несколько раз.

Доводить картошку до идеала можно, пока сковорода не опустеет.

Я видел, что Мирель тоже втягивает носом запах картошечки.

В последний раз, когда крышка открылась, столб пара взлетел к потолку. В банках на полке у меня хранилось немного подсушенного чеснока и петрушки, они ждали своего часа, и теперь стали финальным аккордом, запустив машину гедонизма.

— Ну, готово? — спросила Мирель, лениво потягиваясь и накручивая на палец локон.

— Рано! — оборвал её я и, досчитав до десяти, кивнул. — Вот теперь можно.

Положил в тарелку небольшую порцию, поставил перед русалкой и, положив рядом вилку, предупредил, что стоит подождать, чтобы не обжечься.

Мирель послушно дождалась, пока блюдо остыло, поводила носом, взяла один ломтик, прожевала.