У меня защипало в носу. Внезапно, без предупреждения. Я моргнула, отвернулась к окну, за шторами которого стоял чёрный январский двор.

В прошлой жизни мать ни разу, ни единого раза за все годы, не сказала, что гордится. Я всегда была для неё недостаточно хороша. Там были другие слова. «А вот у Петровой дочь уже замужем». «Ты опять похудела, выглядишь больной». «Я ради тебя всё, а ты». Тирания, которая называла себя любовью. Постоянные укоры со ссылкой на «дочь маминой подруи».

А тут — простое «гордимся», сказанное вслух, без пафоса, без счёта. Искренне. Сердечно.

Про квартиру я, само собой сказала, не было смысла утаивать, но вот про ставки — нет, конечно.

— Спасибо, мам, — сказала я тихо.

* * *

Деньги я отдала на следующий день, перед обедом. Первого января две тысячи шестого года.

Какие деньги?

Нужные. Я просто знала, что должна это сделать, несмотря на то, что технически семья была не моя.

Не моя… Но гораздо более «моя», чем та, что была у меня в прошлой жизни.

Я долго думала, как это сделать. С отцом такие вещи нахрапом не пройдут — это я уже поняла, наблюдая за ним. Он был из тех мужиков, для которых взять деньги у дочери — почти оскорбление. Не потому, что гордыня. Потому что в его картине мира он кормилец, а не нахлебник. Старая консервативная закалка.

Поэтому я выбрала момент, когда вся семья была в сборе. Достала из сумки плотный конверт. В нём лежала пачка — сто тысячных купюр, перетянутых банковской лентой. До введения в обращение купюр номиналом пять тысяч ещё примерно полгода, поэтому — да, тысячные. Сто тысяч. Огромные деньги даже для городских — можно жить безбедно несколько месяцев. А по меркам посёлка две тысячи пятого года — целое состояние. Ну то есть… уже две тысячи шестого. Всё еще живу в прошлом году, ага.

На такие деньги тут можно перекрыть крышу, поставить новый забор, купить технику, и ещё останется.

Я положила конверт на стол перед отцом.

— Это вам. На дом, на хозяйство. И бабушке на ремонт. Сашке компьютер хороший. Тут на всё, что нужно хватит.

В кухне стало тихо. Мама охнула, прижала ладонь ко рту. Бабушка вытянула шею, разглядывая пачку с откровенным любопытством. Отец не пошевелился. Посмотрел на конверт, потом на меня.

— Убери, — сказал он спокойно. — Не возьму.

— Пап.

— Дочь. — Он положил тяжёлую ладонь на стол рядом с конвертом, не касаясь его. — Я тебя растил не для того, чтобы с тебя деньги тянуть. У меня руки есть, хозяйство есть. Сами справимся. А ты заработала — себе оставь. Тебе в городе нужнее.

Я знала, что он так скажет. Я к этому готовилась. И я включила то, что включала на переговорах с людьми посерьёзнее простого деревенского мужика — хотя серьёзнее его, если честно, я давно никого не встречала.