Будь моя воля, я бы сейчас вскочила с места и, подобрав юбки, бросилась бы на крышу того самого донжона, чтобы привести в соответствие мои чувства и мои дела. Лишь бы прервать эту давящую тишину, спрятаться, сбежать, как всегда я сбегала от невзгод. Но как назло, мы были заперты в этом шатре. Вокруг — пустота перепаханного поля, на многие сотни шагов.

Здесь были только мы. Я и Виктор. Вдвоем. Не было слуг, которых стоило бы опасаться, не было каменных стен — вместо них только плотная ткань шатра. Наши слова не вылетят в открытое окно, не увязнут в кольце каменных стен замкового двора, их только унесет холодный ветер.

Тут мы были вольны говорить, что захотим и как захотим, не было лучшего места для подобной беседы. Не было и худшего места, ведь сам факт этого разговора очернял все вокруг, окрашивал эти яркие гобелены под ногами в цвета скорби, неуемной, бесконечной скорби по разбитому счастью. Как вороны начинают заранее кружить над умирающим зверем, так и мы с Виктором сейчас двумя фигурами нависали над тем, что было нашим браком, над тем, как я была уверена, что вот-вот должно испустить дух.

Надо что-то предпринять, как-то это исправить, иначе…

Все эти мысли пронеслись в моей голове буквально за несколько ударов сердца, пока Виктор обдумывал мой скупой ответ.

— Так ты видишь будущее? — с интересом спросил Виктор. — Хотя это уже другой вопрос. Спрашивай теперь ты.

В его голосе почти ничего не изменилось. Будто бы он был и рад подобному исходу. В его словах я даже услышала намек на азарт, словно… он радовался? Почему он умолк? Почему не стал спрашивать дальше? Как если бы мы были парой ребятишек, что играют салочки, и сейчас была моя очередь водить.

Но это был шанс, который, может, и сам того не ведая, подарил мне мой муж. И я не собиралась от него отказываться.

— Язык, которому ты меня обучил, — начала я, внимательно наблюдая за реакцией Виктора. Но ни единый мускул на его лице не дрогнул. Мой муж сидел с такой же восковой маской, как и я, и лишь то, как он медленно отложил в сторону перо, выдавало его волнение. Либо же мне просто хотелось верить, что он волнуется. — Господин Фарнир… Я узнала, откуда он родом, ведь мы никогда не спрашивали. Так вот…

— Он из Сорога? — перебил меня Виктор.

Я только неуверенно кивнула.

Барон Гросс тяжело выдохнул, но не как преступник, которого поймали на лжи, а как человек, который испытал огромное облегчение.

Эта его реакция была для меня столь неожиданной, столь невероятной, что я даже не поверила своим глазам. Я только что уличила его во лжи, ведь тогда, в прошлом году, он буквально каялся мне, рассказывал об обрывках воспоминаний, о своем происхождении.